girniy.ru 1 ... 31 32 33 34 35 36

* * *


Адвокат задавал и задавал вопросы – деловито, сухо, строго по делу, что‑то записывал, и Петр Петрович отвечал – почти механически, но мыслями был далеко‑далеко отсюда. Нет, он вовсе не сдался, и даже последний аргумент Павлова о саксах его не впечатлил. Рейдер до мозга костей, Спирский прекрасно понимал, что и саксы – те же рейдеры, только пришедшие из другой страны. Да и что такое развитие цивилизации, если не бесконечный рейд всех против всех?

Более того, Петр Петрович прекрасно понимал, что в результате непрерывной внутренней «войны» более всего выигрывают исторические конкуренты России. Ибо надо быть полным дураком, чтобы пропустить уникальную ситуацию и не использовать каждую драгоценную секунду временного умопомешательства огромной страны. И его это совершенно не печалило.

По‑настоящему начитанный человек, Спирский понимал, что гиены никогда не нападут на группу сильных взрослых мужчин – даже посреди пустыни. Принюхиваться, наблюдать из‑за холмов и даже идти след в след будут… но не нападут. Но если в такой ситуации мужички развязали бойню за флягу воды или – что еще смешнее – за кошелек с деньгами, их место – в желудках тех, кто терпеливо ждет за бугром… в обоих смыслах этого слова.

Его зацепило другое – брошенная мимоходом фраза адвоката, и отвязаться от нее уже не получалось.

– Ну, хорошо, допустим, вы добились всего, – легко и даже как‑то несерьезно предположил адвокат, – допустим, вы даже дошли до самого верха… но что дальше?

Петр Петрович открыл рот да так и замер, а потом адвокат спросил еще что‑то, и Спирский ответил, но этот, предыдущий вопрос так и засел в голове раскаленным гвоздем. Может, потому, что для начала нужно было спросить себя: а что мне, собственно, нужно? На самом деле…

– Я думаю, что сумею убедить судью изменить меру пресечения, – подал голос адвокат и начал набирать длинный телефонный номер.

– А? Что? Спасибо… – механически поблагодарил Петр Петрович; ему было не до того.


«А что бы сделал сэр Мордред?»

Он поворачивал эту мысль и так и эдак, и выходило одно: похожий на него, как одна капля воды походит на другую, Мордред не стал бы останавливаться. Ему, как и Спирскому, было бы мало старчески беззубого правления в духе короля Артура. Он мочил бы их до конца, до тех пор, пока последний «Батраков» не отдал бы ему своего последнего спрятанного в оффшоре доллара. Потому что, лишь отобрав у этого ворья все, можно было взяться за остальную сволочь – мелких рыцарей, купцов и мастеровых. И только потом, когда самая последняя «Зинка» и самый отъявленный «Гога» будут знать, что еще дышат лишь потому, что Он разрешает им дышать, можно будет остановиться.


Свобода


Марк Минаевич Фрид буквально бежал по булыжной мостовой, на ходу отдавая указания по телефону своим помощникам: подготовить самолет, собрать совещание, собрать вещи для длительной командировки. Прыгнув в машину, он приказал шоферу ехать на Житную улицу в МВД, а из министерства уже вышел вместе с двумя мужчинами в штатском, в одном из которых легко узнавался заместитель министра.

Все трое сели в служебную машину с синими номерами и мигалками, и процессия тут же двинулась во Внуково. Въехав на взлетное поле, черная «Ауди» остановилась у трапа самолета, и Марк вышел из автомобиля и в сопровождении заместителя министра быстро взбежал в самолет. Салон бизнес‑класса был практически пуст: два коммерсанта на последнем сиденье и жена вице‑губернатора с покупками из ГУМа.

– Ну что, земляки‑тригорцы, – бодро поприветствовал пассажиров только что назначенный губернатор, – вперед, на новую малую родину!

Жена вице‑губернатора смешливо прыснула, коммерсанты дружно ощерились улыбками и так же дружно подняли правые руки в знак ответного приветствия. Но были в салоне и менее оптимистично настроенные персоны.

На переднем кресле сидел заросший щетиной, неопрятно одетый, с опухшими красными глазами Петр Спирский в наручниках. Рядом с ним, развалившись в свободной позе, позевывал охранник в штатском, а в проходе между кресел стоял майор Шмидт.


Увидев начальство, майор поспешно принял стойку «смирно», а когда генерал подошел к следователю и что‑то шепнул ему, тот удивленно вытаращил глаза и, покопавшись в кармане, протянул начальнику какой‑то предмет. Генерал тут же передал этот предмет Марку, и тогда Фрид подошел к Петру, посмотрел на него сверху вниз, присел на корточки и молча, лично расстегнул наручники только что полученным от заместителя министра ключом.

Рейдер не без труда встал, ошалело оглядел замерших пассажиров и потер затекшие от наручников руки.

«…уголовное дело, возбужденное по признакам… – быстро, невнятно, явно стараясь побыстрее отделаться от этой формальности, читал по бумаге генерал, – привлеченный и допрошенный… Спирский… заявлений не поступило… постановил… прекратить… за отсутствием события преступления…»

Дочитав до конца, генерал откашлялся и протянул лист Петру, но тот не отреагировал, и тогда замминистра отдал постановление Марку Фриду. Тот бережно сложил листок пополам, а затем вчетверо и аккуратно спрятал во внутренний карман пиджака. И только когда Марк отошел от Спирского и, скрестив руки, замер, до рейдера что‑то стало доходить.

Машинально огладив грязные спутанные волосы, Петр Петрович провел руками по запачканной несвежей рубашке, брезгливо оглядел себя, словно пытаясь понять, откуда на нем оказались эти стоптанные контрафактные кроссовки АДИБАС, и нетвердой походкой двинулся к выходу.

Майор Шмидт и двое конвойных двинулись ему наперерез, но остановились под грозным взглядом губернатора Фрида, а если еще точнее, то подчиняясь жесту заместителя министра, показавшему им кулак из‑за спины счастливого тем, что наконец‑то именно он решает судьбы людей, Марка Минаевича.


* * *

Петр Петрович пошел к выходу и остановился только на миг – у зеркала. Огладил заросший щетиной подбородок и понял, что самое страшное – глаза. Это были отрешенные, блуждающие глаза пациента психиатрической клиники, только что выписанного после курса интенсивной терапии.


«Как странно выглядит Зло…» – глупо хихикнул Петр Петрович.

Продолжая глуповато улыбаться, на подгибающихся ногах он сошел с трапа и, как завороженный, двинулся навстречу солнцу, поглаживая растертые в кровь наручниками запястья. Отвыкшие от яркого света глаза слезились – поначалу сами по себе, а затем и от переполнивших его чувств. Петр Петрович плакал – впервые за последние тридцать лет.

И дело было не в том, что свобода пришла к нему в образе конкурента Марка Фрида – об этой изменчивости Фортуны – или Фемиды? – адвокат Павлов его предупреждал. Дело было в свободе самой по себе. Никогда прежде Спирский так не жаждал свободы и не ценил ее, может, потому, что лишь теперь понял: единственным, чего он так жаждал всю жизнь, была Свобода.

– Я ошибался… – пугая своим видом подъехавших для посадки на рейс Москва – Тригорск пассажиров, всхлипывал Спирский. – Я не там ее искал.

И пассажиры, даже те, что уже поднимались по трапу, вывернув головы, смотрели и смотрели на странного человека в замызганной одежде и с прочерченными на грязных щеках дорожками от слез.

– Все совсем не так, как я думал, – плакал Петр Петрович и все дальше уходил от своих тюремщиков и освободителей, конвоиров и следователя, самолета и пассажиров – от всех.

Он хотел обрести независимость от бабушкиной пенсии и теткиных окладов, начал копить, а кончил вымогательством – у тех же бабушки и теток. Он мечтал швырнуть Краснову его еженедельный червонец в рожу и не брезговал даже сбором бутылок, а кончил тем, что спаивал таких, как Гога. Он возжаждал свободы от тирании Гоги и, в конце концов, пошел на самое страшное, что можно помыслить.

Не разобравшись в жизни до конца, он двигался наверх, поглощая слабых и порабощая сильных, и всем сердцем верил, что, достигнув самого верха, сумеет вырваться из той клетки, в которой прожил всю жизнь. И только теперь увидел: с каждым его шагом клетка становилась все прочнее, а значит, его клетка – у него в голове.


– Какое счастье, – твердил он в лицо шарахающимся встречным, – Бог мой, какое счастье для вас, что Краснов не дал мне своей фамилии!

Потому что, если бы «Рыцари» признали его чистокровным Красновым, а значит, своим, он бы уже взошел на самый верх, и самая совершенная из клеток – та, что в его голове, – стала бы тотальной. Для всех.


* * *


Через полгода в одном из далеких монастырей появился послушник. Он производил впечатление абсолютно счастливого человека, и это было странно, поскольку в каждой своей молитве он прежде всего благодарил Господа и всех, кто стал орудием Его воли, за то, что ему не позволили дойти до конца.


Три товарища


Александр Иванович Батраков вернулся в свой кабинет в пять утра, и уже к обеду его кресло после ремонта – перетяжки лопнувшей кожаной спинки и замены двух роликов – было торжественно водружено на прежнее место. Инженеры и бухгалтеры разбирали сваленные по углам бумаги, уборщицы отмывали полы от крови, грязи и копоти, истребляя, по выражению Батракова, даже сам запах рейдерского духа. Но главное – «красный директор» уже знал все, что следует сделать.

Первым делом предстояло пресечь ничем не обоснованные, но упорные слухи, что адвокат Павлов решал вопрос по НИИ чуть ли не в Кремле, и дать понять, что именно благодаря его, Батракова, характеру и связям антирейдерская кампания проведена столь эффективно и мощно. Только так можно было чуть выправить подпорченный – после массовой и не слишком этичной скупки акций миноритариев – имидж. Впрочем, Батраков был исполнен энтузиазма. Да, для выкупа стольких акций ему пришлось потратить почти все свои сбережения в оффшорном банке, к которым он не прикасался со времен кризиса 98‑го года, но цель была достигнута, и теперь Александр Иванович был единственным владельцем «Микроточмаша».

А к вечеру в кабинет прошмыгнула секретарша.

– Александр Иванович, к вам Соломин Юрий Максимович, из Москвы, направлен переводом.


– Не сейчас, – раздраженно отрезал директор. – Вы же видите, я занят.

– Но… он не совсем из Москвы… – дала понять, что не все так просто, умная секретарша. – Он из… другой столицы, северной…

Батраков насторожился, вспомнил, что с утра как раз по этому поводу звонил сам начальник Тригорского управления ФСБ генерал‑майор Федотов, вздохнул и, подержав посетителя в неведении «протокольные» четверть часа, приказал допустить. Дверь открылась, и в приемной Генерального директора возник аккуратно одетый, коротко постриженный мужчина.

– Здравствуйте, Александр Иванович! – широко улыбнулся он. – Меня зовут, хотя вы уже наверняка, знаете, Юрий Максимович Соломин, почти тезка известного артиста.

Батраков невольно вздрогнул: улыбка гостя чем‑то напомнила ему такую же широкую улыбку адвоката Павлова. Но мимолетное наваждение тут же прошло, и Батраков, чуть замешкавшись, пожал протянутую руку и указал гостю на стул:

– Присаживайтесь, Юрий Максимович, располагайтесь. Сейчас нам чайку сделают. Рассказывайте, что вас к нам привело?

Батраков натужно, однако так же широко улыбнулся.

– Спасибо, а то я прямо из аэропорта. Рейсовый летит слишком поздно, вот я и пристроился к новому губернатору на борт его самолета.

Батраков невольно напрягся; об отставке Некрасова ему сообщили сразу, но вот кто новый губернатор, он еще не знал. А спрашивать не позволял статус.

– В общем, напросился, – улыбнулся Соломин, – зато время сэкономил, а время, которое у нас есть, – это деньги, которых у нас нет, так, кажется, говаривал Остап Бендер.

Батраков нетвердо помнил, что именно говорил Остап Бендер, но на всякий случай понимающе закивал головой.

– Да‑да. Время – это действительно деньги. Значит, новый губернатор уже в городе… а вы, стало быть, с ним знакомы…

– Да это совсем неважно, – отмахнулся гость. – У нас с вами, Александр Иванович, теперь другие задачи. И будем мы их решать вместе на новом качественном уровне.


– Вместе? – не понял владеющий 100 процентами акций своего предприятия Батраков. – Вместе с кем?

Улыбка сошла с лица московского гостя, и Батраков увидел серьезного, целеустремленного, полного решимости человека со стальным взглядом, не знающим ни преград, ни сомнений, ни возражений.

– Вот мои документы.

Батраков осторожно взял протянутую гостем кожаную папку и внимательно пролистал документы: приказы, письма, рекомендации, указ, листок по учету кадров, характеристика, диплом Высшей школы КГБ СССР, диплом выпускника Института им. Андропова и еще какие‑то бумаги на иностранных языках с заверенными переводами.

«Мама родная!!!»

– Чтобы облегчить вам изучение моих регалий, – деловито сказал «гость», – буду комментировать. До недавнего времени я работал в 1‑м Главном управлении, а затем в Службе внешней разведки, последние годы занимался решением ряда важных государственных вопросов, работая в центральном аппарате ФСБ России.

Батраков почувствовал, как по его лбу сбегает капелька едкого пота, но вытирать ее не рисковал.

– Сегодня уволен из органов безопасности переводом в народное хозяйство, то есть прямо к вам, – пронзил его взглядом посланец из Москвы. – Я направлен на ваше предприятие для решения чрезвычайно важной государственной задачи.

Соломин замолчал, дожидаясь вопросов, но Батраков был почти парализован, бессмысленно пробегал текст последнего документа глазами и… не понимал.

«…Указ Президента России… уволить в запас генерал‑майора государственной безопасности Юрия Максимовича Соломина… переводом в народное хозяйство…»

Батраков поднял глаза на собеседника. Перед ним сидел действительно боевой полковник, ранняя седина которого была хорошо скрыта цветом светло‑русых волос, а волевое лицо не давало оппоненту никаких шансов на победу в споре. Возражения также не принимались. При общении, а тем более при работе с таким человеком можно было лишь одно – подчиняться, причем безоговорочно.


Директор медленно, аккуратно закрыл папку и сложил руки на столе перед собой – как ученик первого класса.

– Ну и как теперь быть?

– Как?! – поднял брови генерал‑майор. – Да все очень просто, господин генеральный директор. Я назначаюсь вашим первым замом. В течение двух, максимум трех месяцев мы осваиваем с вами всю институтскую кухню…

«…мы осваиваем с вами…» – мысленно повторил Батраков.

– …я имею в виду производство, рабочий цикл, коллектив, поставки, заказы, подряды и так далее. Как только будем готовы, объявляем о вхождении в состав РОСОБОРОНПРОМА.

Сердце Батракова стукнуло и застряло где‑то в горле.

– Да‑да, – наставительно забарабанил взятым со стола директора карандашом по директорскому же столу первый зам, – возвращаем государству потерянные активы. Сегодня, дорогой товарищ Батраков, пришло время собирать камни.

Батраков облизнул мигом пересохшие губы.

– А как же мои… ну… наши… – он замялся.

– Вы, наверное, хотите узнать, как быть с акциями, которые вы так удачно подсобрали? – по‑хозяйски откинулся в кресле чекист. – Не беспокойтесь, государство вас не обманет! Все акции будут у вас выкуплены. По номинальной стоимости.

У Батракова помутилось в глазах. При создании акционерного общества он продуманно занижал номинал акций, чтобы легче было их выкупить, но теперь эта политика оборачивалась против него.

– После выкупа акций НИИ станет частью крупного государственного концерна‑холдинга, – развивал перспективу Соломин, – и будет управляться Советом директоров. А вас, дорогой наш директор, мы с почетом и уважением отправим на заслуженную пенсию.

«Где же валидол? – пошарил глазами по столу директор. – Ну, где же он…»

– В общем, как говорится в анекдоте про «Красную Шапочку и Серого Волка», – встал с кресла первый зам, – вас, уважаемый Александр Иванович, хотели недружественно поглотить, а мы будем вас дружественно сливать с госконцерном.


Батраков тупо смотрел в пространство перед собой.

– Не вешайте нос, шеф! – похлопали его по плечу. – Лучше скажите, какой кабинет я могу забрать для работы и своих вещичек?

Батраков жестом показал на дверь, которая вела в приемную.

– Кабинет напротив.

Соломин стремительно двинулся к выходу, но у самых дверей остановился:

– Жду вас через пятнадцать минут у себя.



<< предыдущая страница   следующая страница >>