girniy.ru 1 2 ... 18 19
Карло Шефер


В неверном свете





Карло Шефер

В неверном свете


Посвящается моей матери, Эльзе Шеффер


Одно мне лето дайте, могучие,

Одну лишь осень, чтоб дозрела песнь,

И, сладкою игрой насытясь,

Смерти безропотно покорюсь я 1.


Мой творец. Мой мальчик. Дитя мое. Мой самец. Нравится тебе стихотворение? Это Тельдерлин, «К паркам». Я нашла его прошлой ночью, спустя долгое время. В беспокойстве бродила по дому и внезапно увидела на полке книжку, которую давно считала потерянной. Прочла первую строфу и наконец смогла уснуть.

Да, знаю, мне не стоило писать сейчас эти строки. Сказать, что я перенеслась вместе с ними в адскую кухню – еще ничего не сказать. Пожалуй, я очутилась сразу в третьем круге ада. Что ты делаешь со мной? Неужели эта осень стала моим летом?

Я гляжу в окно, за ним все то же самое, что и вчера. Листва еще держится на ветвях, но уже утратила свой сочный зеленый цвет. На асфальте накапливается грязь; ее никто уже не смоет до весны, до нового пробуждения природы. Сколько еще времени до него? Кажется, пять месяцев?

И все таки все выглядит чуточку по иному, все еле заметным образом переменилось, преобразилось. У евреев есть описание картины мира после прихода мессии. Все вроде бы осталось прежним, лишь чуть чуть изменилось – и мир уже спасен. А до этого, когда мир погружался в бездну, лишенную спасения и благодати, все в нем стонало и корчилось от отчаяния.

Таким он и будет, мой мир, ведь скоро ты не захочешь видеть меня рядом с собой, тебе надоест. Только сейчас об этом лучше не думать. Поле в моем вертограде лежало невозделанное, пока не появился ты. Не знаю, что там вырастет, не хочу и знать. Я пишу сбивчиво, перескакиваю с пятого на десятое. Мне с трудом удается сосредоточиться на своих делах, а ведь надо – многие мои «доброжелатели» только и ждут моего провала.


Желаешь ли ты мне добра?

Я стану омывать твое царственное тело, умащать его драгоценными маслами, а ты ускользнешь из моих растерянных рук, словно юркий язь. Я стану тебя ловить, словно голодный зверек добычу. Да, я голодный зверек.

Как алчу я тебя, твоего тела!

Стоит ли мне отправлять это послание? Нет, не стоит. Иначе я окончательно окажусь в твоих руках.

Да, именно так.

И на том закругляюсь: я в твоих руках.


1


В воздухе пахло надвигавшимся дождем, к этому добавлялся неуловимый и привычный городской запах металла и камня. Из за Неккара надвигалась сплошная серая водяная стена, словно Гейдельберг запихивали в гигантский агрегат для мойки автомобилей.

Впереди в тумане вырисовывались очертания замка. Неплохой начальный кадр для криминального телесериала, но сейчас труп был настоящий, непридуманный, и опыт показывал, что это вовсе не так занимательно, как на экране. На отрогах Кёнигштуля, над темной стеной деревьев, плясали белесые клочья облаков, похожие на призраков. На другом берегу реки лежал Старый город, сейчас, перед дождем, он казался каким то съежившимся. Городской Штадтхалле из красного песчаника, или, по новой моде, Конгресс центр, отчаянно цеплялся за берег, словно ожидал от мирного Неккара какого то подвоха. Местные знали: не без оснований. Бурное таяние снегов в Шварцвальде, ливни от Штутгарта до Мангейма – и умудренные опытом жители Старого города уже доставали из подвала резиновые сапоги, а в кошельки прятали телефонные номера своих страховых агентств.

Старший гаупткомиссар 2 Иоганнес Тойер опять взглянул влево, на Старый мост, где воды Неккара почти добрались до верхнего края набережной. Нет, мешков с песком пока не видно.


Возможно, все обойдется. Возможно, наконец то начнется настоящая гейдельбергская весна. Перед горбатыми домами Старого города выгрузят кадки с пальмами, а на мощенных булыжником тротуарах появятся столики кафе и пивных. В иные годы весна в Гейдельберге начиналась уже с февраля. Весной, а иногда и в теплую осень, город вольно дышал и жил для себя самого. Наплыв туристов приходился на тропически жаркое лето. Но в этом году все не так, как надо. Не весна, а прямо таки поздняя осень. Вот и сейчас уже опять заморосило.

Дожди шли повсюду. В Мангейме, Людвигехафене, Гейдельберге, Шпейере, Ландау, по всему Оденвальду, Рейну, в Эльзасе… Тойер тяжело вздохнул.

Четверг на первой неделе Великого Поста. Гаупткомиссар проводил взглядом закручивавшиеся потоки мутной воды до моста Теодор Хойсбрюкке, соединявшего престижный район Нойенгейм со Старым городом. За вторую опору зацепилось что то черное; коллеги из водной полиции выудили находку и притащили к берегу на юркой моторке. Труп.

Тойер сошел с тротуара и медленно, стараясь не рухнуть в грязь, направился по скользкому береговому откосу к месту, где пристала лодка. В такую погоду, как это часто бывало, его подчиненные прибыли раньше него.

Один из них, Томас Хафнер стоял на полпути между ним и берегом и, чуть покачиваясь, угрюмо смотрел на сырую глину под ногами. Сейчас он очень напоминал виндменхена, человечка флюгера из какой то детской сказки, у которого тайфун унес на Солнце домик и шикарную женушку. Приблизившись к Хафнеру, старший гаупткомиссар понял, в чем дело. Его сотрудник был пьян или, во всяком случае, из него еще не выветрился алкоголь, принятый накануне, и, вероятно, в изрядном количестве.

Разумеется, Тойер знал, что на такие случаи в их отделении предусмотрены «аварийные причалы», где ветераны от медицины сочувственно выслушают Хафнера и запрут до вытрезвления. Но сейчас ему не хотелось загружать этим голову. Поэтому он просто сделал вид, что ничего не заметил, – так что Хафнеру, учитывая исходившее от него «амбре», от которого перехватывало дыхание, здорово повезло.


– Ты что тут делаешь, Хафнер? Что стоишь без дела?

– Я там не нужен, – огрызнулся младший коллега. Его усы с беспомощной яростью пронзали воздух. – Все отсылают меня прочь. Будто мало я жмуриков повидал, и еще каких жутких. Но теперь Штерн командует, все взял в свои руки!

– Ты мне тоже сейчас не нужен, – резко оборвал его Тойер. – Я имею в виду, – неловко поправился он, – что вы можете немножко отдохнуть, Хафнер.

Хмельной комиссар шарил в карманах своего бундесверовского анорака, искал сигареты, хотя держал пачку в руке.

– Господа! Коллеги! Где бы вы ни находились, на трудной и опасной патрульной службе или на кропотливой и ответственной работе в бюро! Все равно мы все коллеги.

С этих слов, воспринятых многими слушателями как пустая демагогия, началась вступительная речь доктора Ральфа Зельтманна, нового начальника отделения полиции «Гейдельберг Центр», обращенная к усталым подчиненным. Она прозвучала в первые январские дни, после несостоявшегося светопреставления на рубеже тысячелетий. Мир стал жить дальше, и Тойеру предстояло тянуть лямку еще восемь лет.

– Вы, конечно, спрашиваете себя, чего же хочет этот новичок? – Зельтманн изобразил ослепительную улыбку и обвел взглядом лица собравшихся.

Гейдельбергские наивняки из числа полицейских служащих, по большей части против воли загнанные в кабинет повышения квалификации, не подозревали, что в этот день многое для них переменится. Только оперативная патрульная группа сделала вид, что занята по горло, все остальные подчинились настойчивому пожеланию нового шефа.

Тойер чуть не опоздал и поэтому был вынужден сесть на свободное место в одном из первых рядов. Облаченный в собственное массивное тело и толстый кожаный пиджак, он скреб ухо, словно кот, плохо выбритую щеку, устало разглядывал новое начальство и уже через несколько секунд возненавидел его с такой страстью, что удивился сам.


– Мы должны реагировать! – В высоком голосе докладчика теперь звучала скорбь. Впрочем, неудивительно, после всего, что ему пришлось перечислить. Дебоширы, воры карманники, насильники, кровосмесители, мошенники, исламисты, наркоманы, мафиози – все они разом двинулись маршем на мирный Гейдельберг. – Мы обязаны реагировать!

Тойер ничего не имел против сценария в целом, у него имелось лишь одно возражение. Вообще то в XXI веке для усердной охраны порядка бравому шуцману требовалась в первую очередь достойная оплата его усердия. Короче, деньги. Но о них, как можно было догадываться, в зажигательном докладе не прозвучит ни слова.

Вместо этого: «Комплексное мышление. Небольшие, мобильные группы!»

– Эротический массаж, – вполголоса проговорил Тойер.

– Тесное сотрудничество с коллегами из Мангейма и Людвигсхафена! Треугольник между Рейном и Неккаром мы должны воспринимать как общий район. – Затем последовало долгожданное: – Полиция двадцать первого века…

Тойер оглушительно расхохотался. На него кто то оглядывался, кто то, наоборот, чуть чуть отодвигался, подчеркивая свою непричастность. Последний залежалый товар снова вытащили на свет для борьбы с преступностью.

– Вы считаете это смешным. – На лице Зельтманна, еще минуту назад озаренном мессианским светом, появилась неуверенная улыбка. Теперь новый директор выглядел таким, каким и был на самом деле: пятидесятилетним мужиком, который ежегодно зарабатывал себе спортивный значок. Который стремился наверстать молодость, пропущенную в погоне за карьерой. Который просматривал, нацепив на нос шикарные очки половинки, «Файненшнл Таймс Дойчланд» и всякий раз убеждался, как еще далека от осуществления его мечта о покупке на Мальорке вожделенной недвижимости.

– Нет, – твердо заявил Тойер и поглядел куда то мимо Зельтманна. – Если я смеюсь, это еще не означает, что мне смешно. Вообще ничего не значит. Только то, что я смеюсь.


Начальник полиции распрямил плечи:

– Что ж, как я вижу, тут есть коллеги, умеющие оригинально мыслить! Это хорошо, такие нам нужны. Я это приветствую! Могу ли я узнать вашу фамилию?

– Тойер, – сообщил Тойер. – Из криминальной полиции. Специалист по капитальным деликтам и самым тухлым делам.

Кто  то захихикал, но только не Зельтманн. Кашлянув, он продолжал свой доклад, в самом деле не стоивший бумаги, на которой был напечатан. После всех смелых директорских озарений в сухом остатке получилось лишь следующее: из сотрудников разных отделов криминальной полиции отныне будут формироваться группы.

– Выглядеть это будет так. Допустим, убийство в округе Гейдельберг Виблинген. Прокуратура говорит вам о'кей. – Он произнес «о'кей» почти по техасски. – Трое отправляются на место, один отвечает в бюро за комьюникейшн, связывается с мангеймскими коллегами, посылает патолога и эксперта криминалиста. Двое из тройки немедленно приступают к расследованию на месте преступления, один улаживает необходимые бюрократические формальности.

Тойер опять подал голос и с невинным, как у младенца, видом поинтересовался, означает ли «комьюникейшн» то же самое, что «контакты», и что имеется в виду под «бюрократическими формальностями», не законы ли страны. Потом ему достались в нойенгеймском бистро три маленьких стаканчика белого за счет восхищенного коллеги Мецнера. Но при этом он почти не сомневался, что после этой выходки Зельтманн подберет ему группу помощников с особенной тщательностью.

(Как вскоре и оказалось, нового начальника в самом деле не стоило недооценивать. Словно голодный паук, Зельтманн следил за внутриведомственными интригами и склоками и за порой крайне запутанными взаимоотношениями между его сотрудниками. Ведь каким то образом он все таки стал директором полиции.)


Сегодня, 1 марта 2001 года, подтвердилась бестолковость зельтманновской реформы: группа оказалась слишком большой. Сотрудники криминальной полиции мешали друг другу на месте происшествия. Тут вполне хватило бы и одного только делового Вернера Штерна, третьего из их команды, – сейчас он беседовал с патрульным полицейским и отдавал распоряжения о транспортировке трупа.

Тойер выпрямился и энергично зашагал к группе, окружившей мертвеца, – грязные брызги останутся на джинсах гаупткомиссара на несколько месяцев. Хафнер плелся следом. На фоне Старого города корпулентный комиссар и его хмельной подчиненный выглядели как два любителя абсента, решившие по утренней прохладе начать новую жизнь.

Все посторонились, уступая место старшему по должности. Его это удивило. Не без примеси тщеславия он полагал, что все до последнего патрульного сплетничают о том, что некогда грозный сыщик уже несколько лет тихонько ползет на запасные пути.

Какое то мгновение он еще щадил себя, глядел на видневшийся за мостом причал для яхт и на первые дома района Берггейм, потом все же опустил глаза и посмотрел на труп. Санитар приподнял простыню. Комиссар увидел мужское лицо, застывшее в мрачной гримасе. Покойники, подумал он, похожи на мертвых птиц, сломавших шею о стеклянный фронтон небоскреба. Почти все еще на месте, но только ничего уже нет.

– Самоубийство, а возможно, и несчастный случай, – тихо заметил Штерн. – К тому же никаких документов, вообще ничего, никаких личных вещей, кроме старого ключа с бородкой. На мой взгляд, покойнику около пятидесяти. Тощий, где то метр шестьдесят. Санитары говорят, что в воде он пробыл недолго. Вероятно, прыгнул или упал пару часов назад, а потом зацепился за опору моста Теодора Хойса.

Хафнер впился взглядом в плавные линии бетонной опоры, словно с тридцатиметрового расстояния подвергал ее криминалистическому исследованию.


– Как же он ухитрился там зацепиться? – прохрипел он.

– Хафнер, – простонал гаупткомиссар, но ничего не добавил.

– Вода сейчас высокая, – напористо объяснил Штерн, – и вон сбоку железное кольцо. Только для чего оно вообще то там приделано? – В его тоне уже не было уверенности. – Во всяком случае, сейчас железное кольцо прямо на уровне воды. Вот жмурик и зацепился за него, кажется, пальто… во всяком случае, он висел на нем, когда старуха открывала свою закусочную. Она позвонила в полицию. То есть нам.

Тойер слабо шевельнул рукой, давая отмашку, и санитары снова накрыли мертвеца.

– Почему троим сотрудникам криминальной полиции пришлось сюда тащиться при такой дрянной погоде? Ведь тут вообще нечего делать! – раздраженно проворчал он. – Все Зельтманн с его глупостями.

– Новый шеф все таки кое что делает для охранной полиции, – возразил упитанный страж порядка. – Вот я, например, могу пойти в отпуск по воспитанию ребенка наконец то!

Хафнер громко заржал: мужику – и такой отпуск! Штерна это явно покоробило, он закатил глаза, как будто случайно дотронулся до оголенного провода.

– Не гляди на меня так, – прорычал Хафнер. – Ведь это ты виноват, что мы тут очутились. В такую погоду. Ты виноват!

В его словах была доля истины: Штерн всегда являлся первым в кабинет, который им теперь приходилось делить на четверых. Только поэтому им тут же навьючили этот эпизод – чуть безумному Тойеру, чуть застенчивому Штерну, чуть пьяному Хафнеру и чуть инфантильному доктору Лейдигу, который в данный момент, строго следуя безумной концепции Зельтманна, осуществлял «комьюникейшн», то есть разговаривал с прокурором.

Из  под моста упруго выбежал мускулистый бегун и повернул к ним, словно по полицейской и санитарной машинам, а также по только что прибывшей труповозке нельзя было понять, что он тут явно лишний.


– Я без пяти минут врач, – тяжело дыша, сообщил он, – уже экзамены сдаю. Не нужна моя помощь?

Хафнер взглянул на спортсмена так, словно для выкачивания накопившегося яда ему требовалось большое ведро. Тойер предпочел просто не слушать, отвернулся и посмотрел на реку. В его голове роились неясные мысли.

Горы были спереди и сзади него – сейчас это почему то показалось ему странно нелепым. На мосту уже толпились зеваки, они только что не аплодировали: наконец то хоть что то произошло. Коллеги же из водной полиции держали себя словно актеры любители. Их лодки выписывали нелепые кренделя, рывком взлетали из бурлящей пены в холодный туман, словно отрабатывали деньги, заплаченные зрителями за билеты.

Бегун уже удалялся, и Тойер слышал, как благонравный Штерн шипел на Хафнера: мол, мог бы сказать то же самое, но повежливей.

Все снова стояли вокруг утопленника.

Старший гаупткомиссар с трудом оторвал взгляд от заржавевшей молнии на мешке для перевозки трупов, с которой возились двое санитаров, и подумал, что есть что то трагикомическое во всем этом невеселом начале дня.

Патрульный полицейский подошел к группе зевак, что то им сказал и через некоторое время подозвал к себе Штерна.

– Звонил Лейдиг, – сообщил Тойеру его бравый подчиненный, вернувшись. – Дело курирует новый следователь из прокуратуры, дама. Кажется, она горячо взялась за дело, хочет встретиться с нами в отделе.

– По моему, это как то связано с масленицей, – громко заявил Хафнер.

– Что – это? – устало поинтересовался Тойер. – Дама из прокуратуры? Или моя рубашка? – С джинсами он носил рубашку в крупную красную клетку, на манер канадских лесорубов. В ее чистоте он давно уже не был уверен.


– Его спихнул с моста кто нибудь под газом.

– Вчера был третий день Великого Поста! Среда! – внятно выговаривая слова, напомнил Тойер. – Люди уже полдесятого лежали в постели, приняв нужную порцию. – Его все больше раздражали хмельные соображения молодого коллеги. – Ладно, хватит. Поехали домой.

Он имел в виду контору.

Свист, трели и пение, потому что погода стоит прекрасная. Кто сказал, что на высоте всегда холодно? Макферсон – это Дункан, а Дункан – кто то другой, но все эти фамилии – всегда он . Он очень охотно бывает самим собой. Он мурлычет мелодии, насвистывает, ловко имитирует соловьиные трели и пакует свои вещи.

Он собирается в поездку. Можно было бы сказать: на задание – но он предпочитает называть это поездкой – новые приключения, новые впечатления и новые дела, а в конце нечто неслыханное! Он едет в Гейдельберг, и это особенно радует. В столицу романтики. Курьезным мелочам, которые встретятся ему по обе стороны от дороги, будет противостоять его стальной дух. Вот так все там и будет. Он чувствует, как бурлит в нем жизнь, как распирает грудь ощущение собственного величия.

Он укладывает вещи: аккуратно сложенную одежду, несессер, все самое необходимое. Берет карты местности, путеводители, удостоверения личности, кредитные карточки на свои разные фамилии. Он насвистывает веселый мотивчик. Что нибудь еще для развлечения? Но разве жизнь и без того не развлекает его? Нет, все таки он с тайной радостью берет томик стихотворений Гёльдерлина, написанных в далекие и сумрачные времена, задолго до того, как он появился на свет, – появился, словно комок сырой глины, лепи что угодно.


Наконец, прежде чем закрыть чемодан, он не забывает положить туда маленькую серебряную штучку. Теперь он уже не насвистывает, нет, он серьезен и исполнен достоинства, ведь это последний ритуал перед каждой большой поездкой. Маленькая серебряная вещица – его дополнительные уши.

Так получалось всегда: за руль сел Штерн. Ему не захотелось разворачиваться, и он поехал по Старому мосту. В пешеходной зоне туристы шарахались, словно голуби. В переулках к северу от главной улицы вычищались подвалы. Когда Штерн собрался свернуть и ехать дальше вдоль реки, машину остановил полицейский. Неккар уже вышел из берегов, сообщил он и посоветовал возле церкви Святого Духа пересечь пешеходную зону, проехать к горной железной дороге, а затем на улице Фаулер Пельц свернуть на Ингриммштрассе.

– За кого он нас принимает? За туристов или студентов? – проворчал Хафнер с заднего сиденья. – Мы и сами не хуже него знаем, как тут проехать!

Штерн медленно вел машину. Казалось, прохожие намеренно не торопились уступить дорогу, ведь полицейские совершали самое тяжкое в пешеходной зоне преступление – пересекали ее на колесах.

Внезапно Штерн озадаченно обернулся к коллегам:

– Почему он нам просто не сказал, что мы должны повернуть?

Все трое этого не знали. Тойер предположил, что тогда это прозвучало бы не так веско.

На Фаулер Пельц находилась тюрьма. Тойер был уроженцем Гейдельберга, но так никогда и не смог привыкнуть, что подозреваемые лица отбывали предварительное заключение прямо в Старом городе, в двух шагах от специалистов по римскому праву и историков культуры и, самое главное, от бесчисленных кабачков. Камеры с видом на замок, в которые долетал шум нескончаемого праздника. Он не стал смотреть на тюрьму, когда они проезжали мимо. За университетской площадью они свернули на широкий бульвар Фридрих Эберт Анлаге и постепенно набрали приличную скорость.


Тойер закрыл глаза. Он знал тут каждый дом, вот Институт музыки, здания столетней давности по обе стороны улицы. Потом они пересекли площади Эбертплац и Аденауэрплац и покатили по бульвару Курфюрстенанлаге; там начинался Гейдельберг, виды которого уже не украшали многочисленные путеводители. За ведомством здравоохранения свернули налево, к новому, хотя уже не очень новому, зданию отделения полиции «Гейдельберг Центр».

Тойер не любил это здание. С него слетел весь глянец уже через несколько лет после постройки, а достойно стареть такие дома не умеют – в этом болезнь всех нынешних новоделов.

Концепция Зельтманна, разумеется, включала и запрет на курение во всех служебных помещениях, словно из за этого лишения крепла злая хватка у сколоченных им групп. Тойера такая мера не задела – он сам уже несколько лет назад бросил курить вопреки всем общепризнанным моделям никотиновой зависимости. Штерн не курил вообще – берег здоровье, Лейдиг курил тайком – боялся матери. Зато Хафнер по прежнему не вынимал изо рта сигарету и при необходимости готов был заткнуть сигнализатор дыма старыми носками. Вот и сейчас он дымил как паровоз, так как дама из прокуратуры еще не появилась.

Лейдиг не счел нужным менять свою элегантную позу только из за того, что в кабинет вошли его коллеги и шеф: он развалился в кресле, положил ноги на стол и сцепил на затылке пальцы; одет он был безупречно, но старомодно – единственный ходил в костюме. Порой он излучал бездонную самоуверенность, но только тогда, когда рядом не было его матери.

Хафнер не мог или не желал отказаться от своей гипотезы. Он снова забубнил о «масленичном деликте». Но от него просто отмахнулись, не тратя времени на комментарии.

– Он зацепился за мост Теодора Хойса, – проговорил Штерн. – Значит, он не мог с него ни спрыгнуть, ни упасть, ни быть сброшенным, ведь тогда его понесло бы дальше, течение там не приведи Господь. Кроме того, там нашлись бы и свидетели происшествия.


Тойер кивнул.

Лейдиг, зевнув, сказал:

– Значит, он воспользовался Старым мостом или даже плотиной.

Хафнер упрямо потряс головой; было видно, как сильно его задела эта история.

– Мне вообще не нравится, что тут автоматически предполагается самоубийство. По моему, вы боитесь тяжких преступлений.

Лейдиг, который тратил добрую половину своей молодой профессиональной жизни на то, чтобы донимать Хафнера, согласился, что он в самом деле опасается тяжких преступлений и не видит в этом ничего зазорного.

Тойер рассердился и попросил всех помолчать.

Вместо того чтобы глядеть в окно, что всегда помогало ему размышлять над проблемой, теперь он смотрел на крупную мальчишескую голову Штерна. В новых кабинетах, предназначенных для созданных групп и отремонтированных кое как, Зельтманн повелел расставить столы в «способствующий общению» круг. Свежеиспеченный шеф группы ненавидел своего начальника уже за это. С первого же дня Тойер сантиметр за сантиметром выдвигал свой стол из круга, чтобы к лету вернуться на привычное место, однако уборщицы каждую неделю сводили на нет все его старания.

Он повернулся к окну и посмотрел на обширную новостройку, видневшуюся наискосок от полиции. Там сооружался огромный жилой комплекс, которому в Гейдельберге, с его нехваткой жилья, радовались все, кроме него. Он был нежно привязан ко всем старинным зданиям, был готов обнять каждый серый, без современных удобств домик, но жизнь двигалась дальше – лишь он оставался прежним Тойером.

– Мы должны выяснить, – проговорил он, заставляя себя наконец включиться в работу, – кем был погибший. Подождем, что скажут патологоанатомы, а затем провернем всю обычную процедуру. И вообще, вы действуете мне на нервы, – добавил он громче. – Вы ведете себя так, словно перед нами невесть какое преступление, требующее огромных мыслительных усилий!


Подчиненные слегка обиделись, зазвонил телефон, – два дурацких события одновременно.

– Первый звонит, – сообщил Лейдиг, бросив покорный взгляд на аппарат. – Это начальство.

– Меня нет! – рявкнул Тойер неожиданно для себя самого. – Сообщите ему, что у меня прихватило живот, что у меня понос. Хватит и того, что мне потом все таки придется с ним беседовать.

Лейдиг взял трубку и включил динамик.

– Комиссар Лейдиг у телефона.

– Да, господин Лейдиг, хорошо, что вы всегда так быстро берете трубку…

Тойер не слушал, поскольку каждый служебный разговор с Зельтманном предварялся «человечной» частью, без которой шеф не мог обойтись. Он задумчиво разглядывал фикус, видневшийся сквозь клубы табачного дыма за письменным столом Хафнера, и сказал себе, что переставит несчастное растение к себе – словно канцерогенные завихрения не витали и в его пустом углу.

– …фрау прокурор сейчас у меня; она хочет лично ознакомиться с делом. Молодая и – как бы это определить – заражающая своей энергией дама ждет уже слишком долго. Я обсуждал с нашей хозяйкой города стратегию профилактики преступлений, и фрау бургомистр…

Тут даже Штерн покачал головой – хвастовство было слишком явным.

– …естественно, мне бы хотелось, чтобы наши сотрудники были готовы к выездному заседанию суда для осмотра места происшествия. Поэтому я прошу вас, господин Лейдиг (как хорошо, что у нас есть такие сотрудники), передать, это самое, трубку господину Тойеру!

– Мог бы сказать это сразу, – пробурчал Хафнер.

– Это самое? – переспросил Лейдиг с коварной кротостью.

– Да! Это самое! Господин Лейдиг, я бы просил вас не включать комнатный динамик Я… я просто этого не люблю.


– Не беспокойтесь, доктор Зельтманн, – успокоил его Лейдиг. – Мы беседуем совершенно приватно.

Штерн невольно прыснул и прикрыл рот ладонью, и даже Тойер испытывал удовольствие.

– Вот только господин Тойер, к сожалению, отлучился в туалет – ничего серьезного, не волнуйтесь, – продолжал Лейдиг.

– Ничего серьезного, – повторил Зельтманн, – это очень хорошо. Но господин Штерн…

Тот отчаянно замахал рукой, лопаясь от смеха.

– … или господин Хафнер тоже ведь были на месте происшествия…

– Тогда я передаю трубку второму из названных вами, – пропел Лейдиг и с ухмылкой протянул трубку.

Хафнер молодцеватым жестом схватил ее:

– Дама из прокуратуры может прийти в любое время. На связи Томас Хафнер.

В голосе директора зазвучал упрек.

– Вы все таки слышали разговор! Иначе откуда вам известно, что она сидит у меня в приемной?

– Разобрался! Это самое! – отчаянно воскликнул Хафнер.

– Нехорошо, господа, нехорошо. Нет, нехорошо. Я ничего не имею против шутки. Сам порой грешу юмором. Но только, пожалуйста, не за счет других. Я очень вас прошу. Итак, сейчас я сам зайду к вам вместе с фрау прокурором и погляжу, что там у вас. Что уже сделано. Доверяй, но проверяй!

Он положил трубку, и, хотя ситуация явно осложнилась, четверо следователей, пожалуй, впервые за все время дружно расхохотались и почувствовали некоторую симпатию друг к другу.

– Надо проветрить помещение, – еле отдышавшись, воскликнул Хафнер. – Сейчас я немного проветрю. Симон, я не слишком тебя люблю, но это было…


Тойер знал, что такая грубость обидела Лейдига, и попробовал утешить его взглядом. Но молодой коллега не заметил его стараний.

– Ну, а вообще то, как это делалось до сих пор? – озабоченно спросил Штерн.

– Ничего, все сходило по первому сорту, – успокоил его шеф. – Нормально. Вы ведь сделали на месте происшествия какие то записи? – осторожно добавил он.

К его немалому облегчению, бравый служака с готовностью кивнул.

Открылась дверь, и показался Зельтманн в сопровождении молодой дамы. На ней был в костюм в редкую тонкую полоску и при этом – словно для контраста – нежно розовые туфли на высоком и тонком каблуке. Все посмотрели сначала на эти туфли, потом на смуглое лицо дамы.

– Да ведь вы… – озадаченно проговорил Хафнер.

Прокурор откинула за плечи пышную гриву темных волос, вившихся мелкими колечками, и строго посмотрела на молодого полицейского.

– Я гражданка Германии, – сухо сообщила она. – Родилась в Гейдельберге, мои родители турки. Меня зовут Бахар Ильдирим. Ничего, вы скоро привыкнете. Здравствуйте, господа.

Все дружно ответили:

– Добрый день.

Между тем на лицо Зельтманна вернулась сияющая улыбка. Он положил руку на плечо Ильдирим, что ей было явно неприятно.

– Фрау Ильдирим первая… да, как бы это выразиться… бывшая турчанка в прокуратуре Гейдельберга…

Тойер сосредоточился на трещине, образовавшейся на новых обоях.

Зельтманн с вызовом уставился на него.

– Что? – устало спросил Тойер.

– Я уже просил вас рассказать фрау Ильдирим обо всем, что вам удалось выяснить. Разве вы не слышали?


– Нет, – с доброй улыбкой ответил Тойер, – я ничего не слышал.

– Но теперь вы это услышали, – тихо сказал Зельтманн. – Прошу, уважаемый коллега.

– Хорошо, – бесстрастно согласился Тойер и мысленно поблагодарил Штерна: во первых, за то, что тот элегантно подвинул ему свои записи, и, во вторых, за то, что они были сделаны четким почерком, почти как у ученика начальной школы. – Мужчина под пятьдесят, брюнет, одет неприметно, в зимнем пальто, великоватом для него. При нем был ключ и немного наличных денег, больше ничего. – Он заметил, что Ильдирим с интересом его разглядывала. Она как будто принимает его всерьез, впрочем, неудивительно – ведь она здесь новенькая. – Следов внешнего насилия не обнаружено. Но покойник был таким щуплым, что столкнуть его в реку не составляло труда. Труп отвезли патологоанатомам, там его обследуют более детально. Одежда проверена, как полагается. Конечно, возникнут трудности с выявлением следов преступления. Покойник несколько часов пролежал в воде, так что на отпечатки пальцев и генетическую экспертизу нечего и рассчитывать. Итак, я бы рассматривал случившееся в такой последовательности: несчастный случай, самоубийство или убийство. Что там еще можно добавить? – Обратился он к своим подчиненным.

– Ключ старинный и похож на ключ от какого нибудь погреба, однако я не исключаю, что в некоторых домах Старого города еще сохранились такие двери, – добавил Штерн. – Я бы начал поиски именно там…

– Верно, – согласился Тойер. – Разумеется, это первое, что нужно сделать, – идентифицировать погибшего, лучше всего напечатать его фотографию в местной газете… Сфотографировать труп. Но снимок потом обработать на компьютере, чтобы никого не напугать…

Ильдирим кивнула:

– Да, это необходимо сделать. Если мы немедленно возьмемся за дело, фотография будет напечатана самое позднее в понедельник.


Высказывая свои соображения, Тойер даже слегка воодушевился, во всяком случае, по гнилой древесине пробежали слабые искры. Ему стало чуточку интересно: оказывается, он способен, как в прежние времена, забыть за работой про время и…

– Постойте ка, господа, постойте, – засмеялся Зельтманн и поднял кверху руки, словно пастор, благословляющий своих прихожан. – Предлагаю немного подождать! Утонул какой то бедняга, вероятно, в прошедшую ночь. Больше мы пока ничего не знаем! Это вполне мог быть несчастный случай. Вот и господин Тойер считает его наиболее вероятным! Во всяком случае, я понял его именно так, а я внимательно слушал его сообщение. Ведь важно, чтобы мы все слушали друг друга и… как бы это точнее выразиться? Мы должны научиться критически оценивать себя, да. Это необходимо. Поэтому мы должны немного выждать. Давайте повременим, не появится ли чего то среди заявлений о пропавших людях! Мне бы не хотелось, чтобы уже в понедельник какая нибудь бедная женщина увидела в газете фотографию своего мертвого мужа… В это время года Неккар можно сравнить с бешеной воронкой, поглощающей все подряд… Я отважился на такое смелое сравнение, противоречащее романтическим представлениям о Гейдельберге, которые распространены даже среди…

Казалось, Ильдирим немного растерялась. В душе Тойера шевельнулось сочувствие к ней и одновременно накатила новая волна гнева на шефа. Ведь турчанка хотела как лучше. Обычно прокуратура позволяет полиции самостоятельно проводить дознание. Ильдирим же была там новенькой и прекрасно сознавала, что ей никто не простит ошибки, какую часто может совершить новичок. Именно ей этого не простят.

– Нет, сейчас мы ничего не будем делать! В реке можно замерзнуть через три минуты, а утонуть и того раньше. Переохлаждение и вертикальные потоки самым зловещим образом дополняют друг друга, – радостным тоном продемонстрировал Зельтманн свое знание местных особенностей, затем с масляной улыбкой обратился к Ильдирим. – Лучше выждать. Как у нас говорят, купаться рано. От этого и Курпфальгу тоже хуже не будет, верно, фрау Ильдирим? Итак, наша прелестная коллега из прокуратуры поручает нам провести расследование. А ведь прокуратура – царица следствия, и нам не раз приходилось в этом убеждаться, не так ли, коллеги?


Ему никто не ответил. Дама из прокуратуры нахмурилась, но ее голос прозвучал спокойно.

– Что ж… конечно, у вас большой опыт… но если к концу следующей недели ничего не прояснится, прошу поставить меня в известность.

– Разумеется! Если эта трагическая смерть не разъяснится сама собой, тогда в конце следующей недели, даю вам честное слово, мы передадим это дело наиболее подходящим сотрудникам.

– Как? – удивленно спросила Ильдирим. – Разве оно не останется в компетенции этой группы?

– Что? Группы Тойера? – Зельтманн положил руку на плечо Хафнера, оказавшегося ближе всех к нему. Тот ощутил неодолимое желание вцепиться зубами в пальцы шефа. – Дело в том, что группу Тойера, как бы это выразиться, я направлю на другой фронт. В районе Хандшусгейма орудует загадочный убийца собак. Он уже похитил у владельцев двух овчарок и застрелил их в городском лесу. Полагаю, что эта четверка наших следователей сможет вернуть обеспокоенным горожанам уверенность в своей безопасности.

Ильдирим кивнула с некоторым недоверием:

– Ну, раз вы так считаете.

По настроению в кабинете даже самый безнадежный аутист понял бы, что не все полицейские согласны с решением начальства. Хафнер яростно кусал губы, Лейдиг считал скрепки на столе, Штерн опустил голову и разглядывал серый пол, и только Тойер сохранял спокойствие, впрочем, обманчивое. В его мозгу бродили необычайно мрачные фантазии, главными действующими лицами в которых были Зельтманн и увесистый молоток.

Прокурор быстро попрощалась и поспешила покинуть тяжелую атмосферу кабинета, не стал задерживаться и ее спутник.

– Минуточку, господин Зельтманн, – окликнул его Тойер.


– Да, господин Тойер? – На этот раз шеф даже не дал себе труда надеть маску дружелюбия. Его стареющие черты выражали неприкрытую злость.

– Почему мы не можем оставить за собой это дело?

– Господин Тойер, тут объективная необходимость, ничего личного!

– Я что, не личность?

– О, разумеется! – Зельтманн взглянул на него даже не без симпатии, словно писатель на своего сына, когда тот неплохо рассказал ему о своем приключении. – Вы личность. Оригинал. Лично я питаю слабость к оригиналам. Но только слабость, и она не затуманивает мою способность трезво оценивать человека. Ваше личное дело читается словно… как бы это помягче выразиться… плутовской роман. Очень занятно, но не вызывает доверия. Судите сами: некий комиссар Тойер проболел в 1982 году две недели. Верней, сказался больным. Вместо подтверждения мы читаем записку, написанную его рукой на пергаментной бумаге из под бутербродов. Мол, он болен, да к тому же обеспокоен состоянием Вселенной, так как в последние годы физики странно себя ведут. Как вам это понравится? Доверите ли вы такому сотруднику расследовать случай со смертельным исходом? Ведь он может под конец предъявить вам преступника, живущего на Луне.

– Это было вскоре после смерти моей жены, – смешавшись, ответил Тойер. – Мне хотелось довести до конца одно дело, но ваш бешеный предшественник Рёттиг не дал мне…

– Вот видите? Ладно, хватит. – Зельтманн закрыл дверь.

Все четверо сидели, словно нашалившие школьники.

– Вы молодец, Штерн, – устало проговорил Тойер. – Иначе мы выглядели бы идиотами.

– Боюсь, что толку от этого мало, – вздохнул Лейдиг. – Давайте не заблуждаться: мы оказались в…


– Господин Тойер, иногда вы нам выкаете, а иногда тыкаете, – перебил его Штерн. – Это что либо значит или нет?

– Ничего не значит, – с достоинством подтвердил старший следователь.

Лейдиг, казалось, решился на самобичевание и опять продолжил свое:

– Наша группа сформирована из того, что осталось при комплектации. Меня все держат за слаба…

– А меня все считают дураком, – печально поддержал его Штерн, – даже мой отец, потому что я не стал строителем.

– Да, ясно, – невесело кивнул Хафнер. – Господина Тойера все называют чокнутым, я сам слышал. Только про меня ничего не говорят.

– Совсем ничего, – ядовито согласился его шеф. – Вот это ты можешь и отпраздновать сегодня вечером. На всю катушку.

Хафнер пропустил шпильку мимо ушей и растянул до ушей свой большой рот:

– Знаете что: турчанка мне понравилась.



следующая страница >>