girniy.ru 1 2
Иван Геттих


ФАИНА

комедия в 2-х частях


место действия: квартира

время действия: сейчас


действующие лица:


ФАИНА – 11, 30, 50, 89 лет

Я – мужчина


Часть 1




Сцена 1. Спальня

Кровать с балдахином. Фаина лежит в постели, читает томик стихотворений Пушкина, подсвечивая настольной лампой. Бьют часы.

ФАИНА. Александр Сергеевич, уже утро. Мы снова не выспались. (Встаёт с кровати,- она одета.)На ночь я почти всегда читаю Пушкина. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует. Я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. Если бы я его встретила, я сказала бы ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь… Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. Он остановился, посмотрел, поклонился и сказал: «Оставь меня в покое, старая блядь. Как ты надоела мне со своей любовью». (Подходит к окну, раздёргивает шторы, за стеклом – глухая кирпичная стена.) Здравствуй, мир! Как тебе за кирпичной стеной от меня? Спасибо, и тебе не хворать. (На подоконнике обращает внимание на папку-скоросшиватель, полную исписанных листов бумаги.)Пушкин и Фани. Фани и Пушкин. Ну - Фаина… но Пушкин! Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга - «Судьба — шлюха». Я уступила. Крым. Сезон в крымском городском театре. Голод. «Военный коммунизм». Гражданская война. Власти менялись буквально поминутно. Было много такого страшного, чего нельзя забыть до смертного часа и о чем писать не хочется. А если не сказать всего, значит, не сказать ничего. Потому и порвала книгу. (Рвёт листы, разбрасывая по полу.) Страшно грустна моя жизнь. А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сирени и делала перед вами стриптиз. (Рвёт листы.) Александр Сергеевич, я – скоро. Мне тут ещё надо поубивать кое-что. Мне – 89 лет, мне можно. Впрочем, вам-тооткуда знать про 89. Жизнь — это небольшая прогулка перед вечным сном, но моя прогулка оказалась дольше вашей. Старость — просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я все живу. Серафима Бирман — и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить! Господин Пушкин, замолвите за меня словечко перед Ним, или кто там отвечает за все земные сроки, - скажите: Фане Фелдьман уже пора!.. ну - Фаине Раневской… как будто наименование что-то меняет. Хотя… (Продолжая рвать листы, уходит в гостиную.)



Вбегает 11-летняя Фаина.


ФАИНА. А это я – выкидыш Станиславского, - вуаля! Пришла застелить кроватку за этой бессмертной старухой. (Застилает.) Старость, это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность. Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя. (Берёт томик Пушкина.) Мне мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои». Прелесть! Но боюсь, что мальчик все же полный идиот. (Кладёт томик на тумбочку.Подходит к окну.) Живёт, как Диоген. Видите, днём с огнем! Это не комната. Это сущий колодец. Я чувствую себя ведром, которое туда опустили.Но ведь так нельзя жить.А кто вам сказал, что это жизнь?Господи! Даже окно не открывается. По барышне говядина, по дерьму черепок…(Дёргает за верёвку, полог накрывает кровать.Убегает.)


Сцена 2. Прихожая

Стук в дверь. На порог из гостиной входит Фаина.

ФАИНА. Стук, стук, стук… Помню, стук в дверь. Утро раннее, очень раннее. Вскакиваю в ночной рубахе.— Кто там?— Я, Твардовский. Простите…— Что случилось, Александр Трифонович?— Откройте.Открываю.— Понимаете, дорогая знаменитая соседка, я мог обратиться только к вам. Звоню домой — никто не отвечает. Понял — все на даче. Думаю, как же быть? Вспомнил, этажом ниже — вы. Пойду к ней, она интеллигентная. Только к ней одной в этом доме. Понимаете, мне надо в туалет…Глаза виноватые, как у напроказившего ребенка. Потом я кормила его завтраком. И он говорил: почему у друзей все вкуснее, чем дома? (Стук в дверь.) Стук, стук, стук… Я обязана друзьям, которые оказывают мне честь своим посещением, и глубоко благодарна друзьям, которые лишают меня этой чести. (Стук в дверь.) Стук, стук, стук… У них у всех друзья такие же, как они сами, — контактные, дружат на почве покупок, почти живут в комиссионных лавках, ходят друг к другу в гости. Как завидую им, безмозглым! (Стук в дверь.) Стук, стук, стук… Весны не было, лета не было. Сижу в Москве — отпуск, скоро ему конец. Скоро конец и мне.



Фаина отпирает замок, открывает дверь, в проёме – Я, в руке - пакет с продуктами.


ФАИНА(после паузы).Ну?

Я. Пройду?

ФАИНА. Не дом – проходной двор. Мне попадаются не лица, а личное оскорбление. А поздороваться?

Я. Я – ремесленник. Одна из заповедей ремесла гласит: явление персонажа не имеет права начинаться со слова «Здравствуйте». Начинаешь выдумывать первую фразу, фантазировать. И когда твой персонаж обзаводится первой фразой, без обиходного «здравствуйте», тогда сцена с момента его появления начинается уже не с нуля, а на более высоком градусе, и возникает объём биографии. Например, ему открывают входную дверь, и ждут объяснений, ведь зачем-то же он постучался, хотя он здесь никому не нужен. А он говорит не «здравствуйте» или «привет». Он произносит: «В кабинке вашего лифта кто-то испражнился». Или: «Во дворе вашего дома опять летают демоны, но сегодня низковато как-то, наверное, к дождю». А вы его впервые видите. Не демонов, а этого, кого не ждали. И логично вопрошаете: «Какого чёрта вы делаете в нашем дворе?»

ФАИНА. Ничего подобного. Вы резонно спрашиваете: «А так это вы с испугу в лифте насрали?»

Я. О жанрах не спорят.

ФАИНА. Неужели драматург?Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера! Торгуют душой, как пуговицами. Почему, Фаина Георгиевна, вы не ставите и свою подпись под этой пьесой? Вы же ее почти заново за автора переписали! — А меня это устраивает. Я играю роль яичек: участвую, но не вхожу.

Я. Так я войду?

ФАИНА. Ну, уж хренушки! Или вы мне желаете здоровья, или зачем мне ваш приход. Тем более, что из-за вас я не смогу сегодня выйти на улицу, ведь я не могу пешком, а лифт занят последствиями вашей встречи с нашими дворовыми демонами.

Я. Не хватало ещё, писать пьесу на актрису, которая обязательно влезет в текст и всё пересочинит. Вот вы и остались без достойного для вашего уровня материала. Вы переиграли всех современных драматургов. Вы поднималиих до высот русского театра! Теперь они уже никому не нужны, вы их действительно переиграли.


ФАИНА. Во времена меня они были нужны всем. Вам не повезло.

Я. А в ответ? А в ответ: десятилетия вашего простоя.

ФАИНА. Я ненавижу игроков! На сцене не играют, на сцене живут. Только так, и никак по-другому. По-другому в театре не живут, или это не театр. По любому, игроки – это не актёры, а так – театральное недоразумение.

Я. Сейчас на театре редкость даже игроки. Сплошное кривляние вообще.

ФАИНА. Мне плевать на всех, кто не живёт на сцене. Их множество. Они – большевики. Они – убийцы великого русского театра. Развеэтим болванам драматургам нельзя было принести хоть что-то?Доработали бы вместе. В конце концов, я могла бы и сама кончить.

Я. Вот и начинали бы сами. Типа: «Здравствуйте, я приехала к вам в лифте».

ФАИНА. Трусы! Немощные онанисты. А вы говорите: «современная драматургия».

Я. Вам вся страна желает здоровья. И не только страна, но Родина и Отечество. А толку? Здоровья нет.

ФАИНА. Что вам надо?

Я. Чтобы вы выговорились.

ФАИНА. Это не ваше дело. Меня обеспечили бумагой и шариковыми ручками.Так что, я не нуждаюсь в шарике-машинистке. Разве, что просто Шариком, без претензий. Но у меня уже есть собака. Его зовут Мальчик. Правда, сейчас гостит он у друзей.

Я. И что?Весь пол в клочьях ваших мемуаров. Вы – актриса, вам пристало исповедоваться вслух. Но я вам – не собака!

ФАИНА. Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо не хочется,хорошо — неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять стала делать ошибки, а это постыдно. Это как клоп на манишке.

Я. Зачем же рвать деньги? Ведь вам дали аванс, его придётся возвращать.

ФАИНА. Кто-то сказал, кажется, Стендаль: «Если у человека есть сердце, он не хочет, чтобы его жизнь бросалась в глаза». И это решило судьбу книги. Когда она усыпала пол моей комнаты, — листья бумаги валялись обратной стороной, то есть белым, и было похоже, что это мертвые птицы.


Я. А дальше? Ремесленное кредо?

ФАИНА. «Воспоминания» — невольная сплетня. А дальше – вот: писать должны писатели, а актерам положено играть на театре.

Я. Вам надо высказаться.

ФАИНА. Пора?Приехал Твардовский из Италии. «Вы, конечно, начнете сейчас кудахтать: ах, Леонардо, ах, Микеланджело. Нет, дорогая соседка, я застал Италию в трауре. Скончался Папа Римский. Мне сказали, что итальянские коммунисты плакали, узнав о его смерти. Мы с товарищами решили поехать к Ватикану, но не смогли добраться, т. к. толпы народа в трауре стояли на коленях за несколько километров». И тут он мне сказал: — Мне перевели энциклику Папы. Ну, какие же у нас дураки, что не напечатали ее. Сказал это сердито, умиляясь Папе, который призвал братьев и сказал им: «Братья мои, я ничего вам не оставляю, кроме моего благословения, потому что я из этого мира ухожу таким же нагим, каким я в него пришел».

Я. Так я пройду!?

ФАИНА. Наверное, зря порвала все, что составило бы книгу, о которой просило ВТО. И аванс надо теперь возвращать 2тысячи. Бог с ними, с деньгами, соберу, отдам аванс, а почему уничтожила? Скромность или же сатанинская гордыня? Нет, тут что-то другое. Не хочу обнародовать жизнь мою, трудную, неудавшуюся, несмотря на успех у неандертальцев и даже у грамотных. Я очень хорошо знаю, что талантлива, а что я создала? Пропищала, и только.

Я. Я терпелив, пищите, сколько влезет.

ФАИНА. Да кому это надо!

Я. Но я же здесь. Тот самый неандерталец.

ФАИНА. Зачем вы ко мне?

Я. Хочу написать пьесу, в которой вы были бы единственным персонажем.

ФАИНА. Не пущу.

Я. Я хочу заработать на вашем имени. Мне нужны известность и деньги. Или вы, может быть, думаете, что я страдаю по вам? Вижу вас в романтических грёзах бессонных ночей?

ФАИНА. Вам голодно? Бедненький. Мне так вас жаль. Но среди моих бумаг нет ничего, что напоминало бы денежные знаки. Долгов — 2 с чем-то тысячи в новых деньгах. Ужас, — одна надежда на скорую смерть. Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней.


Я. Да на здоровье.

ФАИНА. Мне непонятно всегда было: люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства. А драматурги неплохо устроились — получают отчисления от каждого спектакля своих пьес! Больше ведь никто ничего подобного не получает. Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено в Москве здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже доска висит с надписью, что здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме!

Я. Ой, да перестаньте, можно подумать, что на пьесе о вас я подопру макушкой небо, сидя на горе золота. Но что-то же заработаю! А заодно обеспечу театральных актрис, будет им кого сыграть, кто любопытен мещанам в зале.

ФАИНА. Наверное, я чистая христианка. Прощаю не только врагов, но и друзей своих. «Перед великим умом склоняю голову, перед Великим сердцем — колени». Гете. И я с ним заодно. Раневская. Ну, и чего вы торчите на пороге, как неприличный перст? Входите.


Я входит в прихожую.


ФАИНА.Ваше желание заработать на моём имени мне понятно. На ком ещё-то. Входите в гостиную, она – там. Деньги мешают - и когда их нет, и когда они есть. У всех есть «приятельницы», у меня их нет, и не может быть. Вещи покупаю, чтобы их дарить. Одежду ношу старую, всегда неудачную. Урод я. Как унизительна моя жизнь.

Я. Я принёс чай, закуску. (Подаёт пакет.)

ФАИНА. Остальное у меня всё есть. (Берёт пакет.) Я – сейчас. Входите, и не забывайте, что вас никто не ждал. И поверьте, вы ещё застрелитесь от желания, страдая по мне. И увидишь в романтических грёзах бессонных ночей. Пошляк. Да! (Уходит в кухню.)


Я уходит в гостиную.


Сцена 3. Гостиная

Посреди гостиной стоит закрытый гроб, на котором написано: «Похоронные принадлежности». Зеркала занавешены, окна зашторены. В углу – зашторенная дверь в спальню. Входит Я.


Я (в сторону кухни). Отлично устроились! Больше всего мне нравятся зашторенные окна.


Я одёргивает шторы, за всеми окнами – глухая стена. Вбегает 11-летняя Фаина.


ФАИНА. Покуда старуха куёвдится с чаем, не желаете постучать головой об стенку? В ту, что за окном.

Я. Ладно – гроб, ну, ладно – она, но ты-тооткуда, девочка!

ФАИНА. Предлагают же от всей души: головой – об стенку и, может быть, прояснится. В пять лет была тщеславна, мечтала получить медаль за спасение утопающих… У дворника на пиджаке медаль, мне очень она нравится, я хочу такую же, но медаль дают за храбрость — объясняет дворник: Теперь медали, ордена держу в коробке, где нацарапала: «Похоронные принадлежности». И это не гроб, это коробка для тех самых принадлежностей. А ещё это стол. За ним едят. В нашей конуре – стоймя.

Я. Бог мой, вы – Фаина.

ФАИНА. Не встречала никого пленительней, ослепительней Пастернака. Это какое-то чудо. Гудит, а не говорит, и все время гудит, что-то читая… Люди, дающие наслаждение, — вот благодать! Борис Пастернак слушал, как я читаю «Беззащитное существо», и хохотал по-жеребячьи. Анна Андреевна говорила: «Фаина, вам 11 лет и никогда не будет 12. А ему всего 4 годика». Ой, я не растрепалась? (Подбегает к зеркалу, заглядывает за занавеску.)

Я. Не надо!

ФАИНА. Проблема?

Я. Обычай занавешивать в доме зеркала при покойнике существует давно и у именно так называемых цивилизованных народов. В церковных правилах и указаниях святых отцов, правда, нет ничего в подтверждение или отрицание этого обычая.

ФАИНА. В таком случае соблюдение данного обычая оставляется на усмотрение каждого христианина? Помню, сказано неким священником: итак, что же является истинными причинами занавешивания в доме зеркал при покойнике? Таких причин мы имеем две. Одна духовная, а другая практическая. Духовная причина состоит в том, что демоны могут удобно использовать отражения в зеркалах как покойника во гробе, так и присутствующих лиц, для запугивания и других искушений. Не зря же они обучили своих служителей магов использовать зеркала в своем злом искусстве. С практической стороны уместность закрытия зеркал состоит в том, что людям, находящимся в скорби о потере близкого человека, неприлично смотреть на себя в зеркало, кроме случая нахождения в туалетной комнате, где должно приводить себя в порядок. После сказанного пусть каждый сам для себя решает – занавешивать или не занавешивать ему зеркала в своем доме при покойнике.


Я. Опасно играть с приметами, даже если она – шлюха, а ты – еврейка.

ФАИНА. Зато так я почувствовала себя актрисой. В том же, давнем, пятилетнем возрасте. Умер маленький братик, я жалела его, день плакала. И все-таки отодвинула занавеску на зеркале — посмотреть, какая я в слезах.

Я. Что ещё вы помните из детства?

ФАИНА. Я его не люблю. (Убегает.)

Я. Ну, и не любите, только я-то здесь причём? Мне-то же надо знать!


Из-за дверного косяка выглядывает 11-летняя Фаина.


ФАИНА. Вспомните о стенке и голове. Для интеллигентного человека они бессмысленны по отдельности. Так наполните их смыслом – побейте друг об друга!

Я. Жирно будет, ещё стукнусь… шишку набью.

ФАИНА. Так в этом-то всё и дело. Шишкастые дольше живут, у них серьёзный жизненный опыт. Помогу старухе у плиты. Она же толком никогда так и не узнала, зачем к чайнику прилагается шнур и розетка. (Исчезает.)

Я. Малявка, ещё поучает тут. Долгая жизнь - не причина калечиться. Я согласен и на «недолго», но сытно. И ваше нелюбовь «к отеческим гробам» меня не удовлетворяет! Не о себе же мне писать, я уже делал это, талантливо и смешно, но понял, что лично я никому не нужен. Вы тоже никому не нужны, но хотя бы будоражите, нервируете человеческое любопытство.Я должен знать о васвсё! И хватит уже там возиться в кухне, что мы здесь собрались чай пить, что ли. (Идёт в кухню, потом – по комнатам.) Ау? Ау! Фаина? Фаина! (Возвращается в гостиную.) Её нет… её нет!

ГОЛОС ФАИНЫ. Головой - об стенку.

Я. От, чёртова актриса, ни шагу – без трюка. Но это же больно!

ГОЛОС ФАИНЫ. Я не позволю тупо рубить капусту на моей биографии. Жизнь – это боль, иначе она бестолкова. А так шарахнешься, гля, а вокруг лепота и ясность.

Я (упирается взглядом в угол). А там что, за теми шторами?

Я подходит, одёргивает шторы, видит дверь. Распахивает дверь, уходитв спальню.



Сцена 4. Спальня

За туалетным столиком сидит голая 30-летняя Фаина, курит. Входит Я и обмирает.


ФАИНА. Вас не шокирует, что я курю?

Я. Не понял… ещё Фаина!?!

ФАИНА. Так вот. Мне было 12. Я увидела фильм, изображали сцену из «Ромео и Джульетты». По лестнице взбирался на балкон юноша неописуемо красивый, потом появилась девушка неописуемо красивая, они поцеловались, от восхищения я плакала, это было потрясение. Я - в экстазе, хорошо помню мое волнение. Схватила копилку в виде большой свиньи, набитую мелкими деньгами - плата за рыбий жир. Свинью разбиваю. Я в неистовстве — мне надо совершить что-то большое, необычное. По полу запрыгали монеты, которые я отдала соседским детям: «Берите, берите, мне ничего не нужно…» И сейчас мне тоже ничего не нужно — мне 80. Даже духи из Парижа, мне их прислали — подарки друзей. Теперь перебираю в уме, кому бы их подарить. Азохенвэй! Я должна вам за чай с продуктами. Возьмёте духами?

Я. Да какие 80! Фаина, вам не больше 30. Вы же сидите перед зеркалом, посмотрите. Господи, какая женщина…

ФАИНА. Говорите, говорите. Великая Марина: «Я люблю, чтобы меня хвалили доо-олго». Все мы виноваты в смерти Марины…

Я. Цветаевой!

ФАИНА. Почему, когда погибает Поэт, всегда чувство мучительной боли и своей вины? Нет моей Анны Андреевны…

Я. Ахматовой!

ФАИНА. …всё мне объяснила бы, как всегда.Прошлой ночью читала Марину — гений, архигениальная, и для меня трудно и непостижимо, как всякое чудо.Я помню ее в годы первой войны и по приезде из Парижа. Все мы виноваты в ее гибели. Кто ей помог? Никто.Анна Андреевна часто повторяла о Бальмонте: он стоял в дверях, слушал, слушал чужие речи и говорил: «Зачем я, такой нежный, должен на это смотреть?» Перед вашим приходом слушала «Карнавал» Шумана по радио. Плакала от счастья. Пожалуй, стоить жить, чтобы такое слушать, даже после 80. Говорите, говорите, я слушаю.

Я. Вы – сумасшедшая, дикая, прекрасная… вы – Фаина!


ФАИНА (гасит папиросу). Пожалуй, брошу курить. С вами папироса мне очевидно не идёт.

Я. Бестия… чудовище… восторг!

ФАИНА (берёт со столика фуражку). Много я получала приглашений на свидания. (Подходит к Я, надевает на его голову фуражку.) Первое, в ранней молодости, было неудачным. (Кладёт голову на плечо Я.) Гимназист поразил меня фуражкой, где над козырьком был великолепный герб гимназии, а тулья по бокам была опущена и лежала на ушах. Это великолепие сводило меня с ума.


Фаина и Я танцуют всё яростнее, пока не оказываются стоя на кровати.


ФАИНА. В театральную школу принята не была — по неспособности. Антракт. (Я.) Так и быть, говорите мне Фуфа…


Полог падает, укрывая Фаину и Я.



следующая страница >>