girniy.ru   1 ... 21 22 23 24 25

24



Мистер и миссис Антолини жили в очень шикарной квартире на

Саттон-плейс, там у них в гостиной был даже собственный бар - надо было

только спуститься вниз на две ступеньки. Я был у них несколько раз, потому

что, когда я ушел из Элктон-хилла, мистер Антолини приезжал к нам домой

узнать, как я живу, и часто у нас обедал. Тогда он не был женат. А когда

он женился, я часто играл в теннис с ним и с миссис Антолини на

Лонг-Айленде, в форестхиллском теннисном клубе. Миссис Антолини - член

этого клуба, денег у нее до черта. Она старше мистера Антолини лет на сто,

но они, кажется, очень любят друг друга. Во-первых, они оба очень

образованные, особенно мистер Антолини, хотя, когда он с кем-нибудь

разговаривает, он больше шутит, чем говорит про умное, вроде нашего Д.Б.

Миссис Антолини - та была серьезнее. У нее бывали припадки астмы. Они оба

читали все рассказы Д.Б. - она тоже, - и, когда Д.Б. собрался ехать в

Голливуд, мистер Антолини позвонил ему и уговаривал не ехать. Но Д.Б. все

равно уехал. Мистер Антолини говорил, что если человек умеет писать, как

Д.Б., то ему в Голливуде делать нечего. И я говорил то же самое в

точности.

Я дошел бы до их дома пешком, потому что не хотелось зря тратить

Фибины подарочные деньги, но, когда я вышел из дому, мне стало не по себе.

Головокружение какое-то. Пришлось взять такси. Не хотелось, но пришлось.

Еще еле нашел машину. Мистер Антолини сам открыл мне двери, когда я

позвонил, - лифтер, мерзавец, никак меня не впускал. На нем были халат и

туфли, а в руках бокал. Человек он был утонченный, но пил как лошадь.

- Холден, мой мальчик! - говорит. - Господи, да он вырос чуть ли не

на полметра. Рад тебя видеть!

- А как вы, мистер Антолини? Как миссис Антолини?


- О, у нас все чудесно! Давай-ка свою куртку. - Он взял мою куртку,

повесил ее. - А я думал, что ты явишься с новорожденным младенцем на

руках. Деваться некуда. На ресницах снежинки тают.

Он вообще любит острить. Потом повернулся и заорал в кухню:

- Лилиан! Как там кофе? - Его жену зовут Лилиан.

- Готов! - кричит. - Это Холден? Здравствуй, Холден!

- Здравствуйте, миссис Антолини!

У них дома всегда приходится орать, потому что они постоянно торчат в

разных комнатах. Странно, конечно.

- Садись, Холден, - сказал мистер Антолини. Видно было, что он

немножко на взводе. Комната выглядела так, будто только что ушли гости.

Везде стаканы, блюда с орехами. - Прости за беспорядок, - говорит мистер

Антолини. - Мы принимали друзей миссис Антолини из Барбизона... Бизоны из

Барбизона!

Я рассмеялся, а миссис Антолини прокричала что-то из кухни, но я не

расслышал.

- Что она сказала? - спрашиваю.

- Говорит - не смотри на нее, когда она войдет. Она встала с постели.

Хочешь сигарету? Ты куришь?

- Спасибо. - Я взял сигарету из ящичка. - Иногда курю, но очень

умеренно.

- Верю, верю. - Он дал мне прикурить от огромной зажигалки. - Так.

Значит, ты и Пэнси разошлись как в море корабли.

Он любит так высокопарно выражаться. Иногда мне смешно, а иногда

ничуть. Перехватывает он часто. Я не могу сказать, что он неостроумный,

нет, он очень остроумный, но иногда мне действуют на нервы, когда

н е п р е с т а н н о говорят фразы вроде "Разошлись, как в море

корабли!". Д.Б. тоже иногда перехватывает.

- В чем же дело? - спрашивает мистер Антолини. - Как у тебя с

английским? Если бы ты провалился по английскому, я тебя тут же выставил

бы за дверь. Ты же у нас по сочинениям был первым из первых.

- Нет, английский я сдал хорошо. Правда, мы больше занимались

литературой. За всю четверть я написал всего два сочинения. Но я

провалился по устной речи. У нас был такой курс - устная речь. Я по ней

провалился.

- Почему?

- Сам не знаю, - говорю. Мне не хотелось рассказывать. Чувствовал я

себя плохо, а тут еще страшно разболелась голова. Ужасно разболелась. Но

ему, как видно, очень хотелось все узнать, и я стал рассказывать. -

Понимаете, на этих уроках каждый должен был встать и произнести речь. Ну,

вы знаете, вроде импровизации на тему и все такое. А если кто отклонялся

от темы, все сразу кричали: "Отклоняешься!" Меня это просто бесило. Я и

получил кол.

- Но почему же?

- Да сам не знаю. Действует на нервы, когда все орут: "Отклоняешься!"

А вот я почему-то люблю, когда отклоняются от темы. Гораздо интереснее.

- Разве ты не хочешь, чтобы человек придерживался того, о чем он тебе

рассказывает?

- Нет, хочу, конечно. Конечно, я хочу, чтобы мне рассказывали по

порядку. Но я не люблю, когда рассказывают все время только про одно. Сам

не знаю. Наверно, мне скучно, когда все время говорят про одно и то же.

Конечно, ребята, которые все время придерживались одной темы, получали

самые высокие оценки - это справедливо. Но у нас был один мальчик - Ричард

Кинселла. Он никак не мог говорить на тему, и вечно ему кричали:

"Отклоняешься от темы!" Это было ужасно, прежде всего потому, что он был

страшно нервный - понимаете, страшно нервный малый, и у него даже губы

тряслись, когда его прерывали, и говорил он так, что ничего не было

слышно, особенно если сидишь сзади. Но когда у него губы немножко

переставали дрожать, он рассказывал интереснее всех. Но он тоже фактически

провалился. А все потому, что ребята все время орали: "Отклоняешься от

темы!" Например, он рассказывал про ферму, которую его отец купил в

Вермонте. Он говорит, а ему все время кричат: "Отклоняешься!", а наш

учитель, мистер Винсон, влепил ему кол за то, что он не рассказал, какой

там животный и растительный мир у них на ферме. А он, этот самый Ричард

Кинселла, он так рассказывал: начнет про эту ферму, что там было, а потом

вдруг расскажет про письмо, которое мать получила от его дяди, и как этот

дядя в сорок четыре года перенес полиомиелит и никого не пускал к себе в

госпиталь, потому что не хотел, чтобы его видели калекой. Конечно, к ферме

это не имело никакого отношения, - согласен! - но зато интересно.

Интересно, когда человек рассказывает про своего дядю. Особенно когда он

начинает что-то плести про отцовскую ферму, и вдруг ему захочется

рассказать про своего дядю. И свинство орать: "Отклоняешься от темы!",

когда он только-только разговорится, оживет... Не знаю... Трудно мне это

объяснить.

Мне и не хотелось объяснять. Уж очень у меня болела голова. Я только

мечтал, чтобы миссис Антолини поскорее принесла кофе. Меня до смерти

раздражает, когда кричат, что кофе готов, а его все нет.

- Слушай, Холден... Могу я задать тебе короткий, несколько

старомодный педагогический вопрос: не думаешь ли ты, что всему свое время

и свое место? Не считаешь ли ты, что, если человек начал рассказывать про

отцовскую ферму, он должен придерживаться своей темы, а в другой раз уже

рассказать про болезнь дяди? А если болезнь дяди столь увлекательный

предмет, то почему бы оратору не выбрать именно эту тему, а не ферму?

Неохота было думать, неохота отвечать. Ужасно болела голова, и


чувствовал я себя гнусно. По правде говоря, у меня и живот болел.

- Да, наверно. Наверно, это так. Наверно, надо было взять темой дядю,

а не ферму, раз ему про дядю интересно. Но понимаете, чаще всего ты сам не

знаешь, что тебе интереснее, пока не начнешь рассказывать про

н е и н т е р е с н о е. Бывает, что это от тебя не зависит. Но, по-моему,

надо дать человеку выговориться, раз он начал интересно рассказывать и

увлекся. Очень люблю, когда человек с увлечением рассказывает. Это хорошо.

Вы не знали этого учителя, этого Винсона. Он вас тоже довел бы до

бешенства, он и эти ребята в классе. Понимаете, он все долбил - надо

обобщать, надо упрощать. А разве можно все упростить, все обобщить? И

вообще разве по чужому желанию можно обобщать и упрощать? Нет, вы этого

мистера Винсона не знаете. Конечно, сразу было видно, что он образованный

и все такое, но мозгов у него определенно не хватало.

- Вот вам наконец и кофе, джентльмены! - сказала миссис Антолини. Она

внесла поднос с кофе, печеньем и всякой едой. - Холден, не надо на меня

смотреть! Я в ужасном виде!

- Здравствуйте, миссис Антолини! - говорю. Я хотел встать, но мистер

Антолини схватил меня за куртку и потянул вниз. У миссис Антолини вся

голова была в этих железных штучках для завивки, и губы были не намазаны,

вообще вид неважный. Старая какая-то.

- Я вам все тут поставлю. Сами угощайтесь, - сказала она. Потом

поставила поднос на курительный столик, отодвинула стаканы. - Как твоя

мама, Холден?

- Ничего, спасибо. Я ее уже давно не видел, но в последний раз...

- Милый, все, что Холдену может понадобиться, лежит в бельевом шкафу.

На верхней полке. Я ложусь спать. Устала предельно, - сказала миссис

Антолини. По ней это было видно. - Мальчики, вы сумеете сами постлать


постель?

- Все сделаем. Ложись-ка поскорее! - сказал мистер Антолини. Он

поцеловал жену, она попрощалась со мной и ушла в спальню. Они всегда

целовались при других.

Я выпил полчашки кофе и съел печенье, твердое как камень. А мистер

Антолини опять выпил виски. Видно было, что он почти не разбавляет. Он

может стать настоящим алкоголиком, если не удержится.

- Я завтракал с твоим отцом недели две назад, - говорит он вдруг. -

Ты об этом знал?

- Нет, не знал.

- Но тебе, разумеется, известно, что он чрезвычайно озабочен твоей

судьбой?

- Да, конечно, известно.

- Очевидно, перед тем как позвонить мне, он получил весьма тревожное

письмо от твоего бывшего директора о том, что ты не прилагаешь никаких

стараний к занятиям. Пропускаешь лекции, совершенно не готовишь уроки,

вообще абсолютно ни в чем...

- Нет, я ничего не пропускал. Нам запрещалось пропускать занятия.

Иногда я не ходил, например, на эту устную речь, но вообще я ничего не

пропускал.

Очень не хотелось разговаривать о моих делах. От кофе немного

перестал болеть живот, но голова просто раскалывалась.

Мистер Антолини закурил вторую сигарету. Курил он как паровоз. Потом

сказал:

- Откровенно говоря, черт его знает, что тебе сказать, Холден.

- Понимаю. Со мной трудно разговаривать. Я знаю.

- Мне кажется, что ты несешься к какой-то страшной пропасти. Но,

честно говоря, я и сам не знаю... да ты меня слушаешь?

- Да.

Видно было, что он очень старается сосредоточиться.

- Может быть, ты дойдешь до того, что в тридцать лет станешь

завсегдатаем какого-нибудь бара и будешь ненавидеть каждого, кто с виду

похож на чемпиона университетской футбольной команды. А может быть, ты


станешь со временем достаточно образованным и будешь ненавидеть людей,

которые говорят: "Мы в р о д е вместе п е р е ж и в а л и..." А может

быть, ты будешь служить в какой-нибудь конторе и швырять скрепками в не

угодившую тебе стенографистку - словом, не знаю. Ты понимаешь, о чем я

говорю?

- Да, конечно, - сказал я. И я его отлично понимал. - Но вы не правы

насчет того, что я всех буду ненавидеть. Всяких футбольных чемпионов и так

далее. Тут вы не правы. Я очень мало кого ненавижу. Бывает, что я

в д р у г кого-нибудь возненавижу, как, скажем, этого Стрэдлейтера, с

которым я был в Пэнси, или того, другого парня, Роберта Экли. Бывало,

конечно, что я их страшно ненавидел, сознаюсь, но всегда ненадолго,

понимаете? Иногда не видишь его долго, он не заходит в комнату или в

столовой его не встречаешь, и без него становится скучно. Понимаете, даже

скучаю без него.

Мистер Антолини долго молчал, потом встал, положил кусок льда в виски

и опять сел. Видно было, что он задумался. Лучше бы он продолжал разговор

утром, а не сейчас, но его уже разобрало. Людей всегда разбирает желание

спорить, когда у тебя нет никакого настроения.

- Хорошо... Теперь выслушай меня внимательно. Может быть, я сейчас не

смогу достаточно четко сформулировать свою мысль, но я через день-два

напишу тебе письмо. Тогда ты все уяснишь себе до конца. Но пока что

выслушай меня.

Я видел, что он опять старается сосредоточиться.

- Пропасть, в которую ты летишь, - ужасная пропасть, опасная. Тот,

кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца.

Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать

то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что


в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали

искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти. Ты

следишь за моей мыслью?

- Да, сэр.

- Правда?

- Да.

Он встал, налил себе еще виски. Потом опять сел. И долго молчал,

очень долго.

- Не хочу тебя пугать, - сказал он наконец, - но я совершенно ясно

себе представляю, как ты благородно жертвуешь жизнью за какое-нибудь

пустое, ненастоящее дело. - Он посмотрел на меня странными глазами. -

Скажи, если я тебе напишу одну вещь, обещаешь прочесть внимательно? И

сберечь?

- Да, конечно, - сказал я. Я и на самом деле сберег листок, который

он мне тогда дал. Этот листок и сейчас у меня.

Он подошел к своему письменному столу и, не присаживаясь, что-то

написал на клочке бумаги. Потом вернулся и сел, держа листок в руке.

- Как ни странно, написал это не литератор, не поэт. Это сказал

психоаналитик по имени Вильгельм Штекель. Вот что он... да ты меня

слушаешь?

- Ну конечно.

- Вот что он говорит: "Признак незрелости человека - то, что он хочет

благородно умереть за правое дело, а признак зрелости - то, что он хочет

смиренно жить ради правого дела".

Он наклонился и подал мне бумажку. Я прочел еще раз, а потом

поблагодарил его и сунул листок в карман. Все-таки с его стороны было

очень мило, что он так ради меня старался. Жалко, что я никак не мог

сосредоточиться. Здорово я устал, по правде говоря.

А он ничуть не устал. Главное, он порядочно выпил.

- Настанет день, - говорит он вдруг, - и тебе придется решать, куда

идти. И сразу надо идти туда, куда ты решил. Немедленно. Ты не имеешь

права терять ни минуты. Тебе это нельзя.


Я кивнул головой, потому что он смотрел прямо мне в глаза, но я не

совсем понимал, о чем он говорит. Немножко я соображал, но все-таки не был

уверен, что я правильно понимаю. Уж очень я устал.

- Не хочется повторять одно и то же, - говорит он. - но я думаю, что

как только ты для себя определишь свой дальнейший путь, тебе придется

первым делом серьезно отнестись к школьным занятиям. Да, придется. Ты

мыслящий человек, нравится тебе это название или нет. Ты тянешься к науке.

И мне кажется, что, когда ты преодолеешь всех этих мистеров Виндси и их

"устную композицию", ты...

- Винсонов, - сказал я. Он, наверно, думал про мистеров Винсонов, а

не Виндси. Но все-таки зря я его перебил.

- Хорошо, всех этих мистеров Винсонов. Когда ты преодолеешь всех этих

мистеров Винсонов, ты начнешь все ближе и ближе подходить - разумеется

если захочешь, если будешь к этому стремиться, ждать этого, - подойдешь

ближе к тем знаниям, которые станут очень, очень дороги твоему сердцу. И

тогда ты обнаружишь, что ты не первый, в ком люди и их поведение вызывали

растерянность, страх и даже отвращение. Ты поймешь, что не один ты так

чувствуешь, и это тебя обрадует, поддержит. Многие, очень многие люди

пережили ту же растерянность в вопросах нравственных, душевных, какую ты

переживаешь сейчас. К счастью, некоторые из них записали свои переживания.

От них ты многому научишься - если, конечно, захочешь. Так же как другие

когда-нибудь научатся от тебя, если у тебя будет что им сказать. Взаимная

помощь - это прекрасно. И она не только в знаниях. Она в поэзии. Она в

истории.

Он остановился, отпил глоток из бокала и опять заговорил. Вот до чего

он увлекся. Хорошо, что я его не прерывал, не останавливал.


- Не хочу внушать тебе, что только люди ученые, образованные могут

внести ценный вклад в жизнь, - продолжал он. - Это не так. Но я утверждаю,

что образованные и ученые люди при условии, что они вместе с тем люди

талантливые, творческие - что, к сожалению, встречается редко, - эти люди

оставляют после себя гораздо более ценное наследие, чем люди п р о с т о

талантливые и творческие. Они стремятся выразить свою мысль как можно

яснее, они упорно и настойчиво доводят свой замысел до конца. И что самое

важное, в девяти случаях из десяти люди науки гораздо скромнее, чем люди

неученые, хотя и мыслящие. Ты понимаешь, о чем я говорю?

- Да, сэр.

Он молчал довольно долго. Не знаю, бывало с вами так или нет, но

ужасно трудно сидеть и ждать, пока человек, который о чем-то задумался,

опять заговорит. Ей-богу, трудно. Я изо всех сил старался не зевнуть. И не

то чтобы мне было скучно слушать, вовсе нет, но на меня вдруг напала

жуткая сонливость.

- Есть еще одно преимущество, которое тебе даст академический курс.

Если ты достаточно углубишься в занятия, ты получишь представление о

возможностях твоего разума. Что ему показано, а что - нет. И через

какое-то время ты поймешь, какой образ мысли тебе подходит, а какой - нет.

И это поможет тебе не затрачивать много времени на то, чтобы прилаживать к

себе какой-нибудь образ мышления, который тебе совершенно не годится, не

идет тебе. Ты узнаешь свою истинную меру и по ней будешь подбирать одежду

своему уму.

И тут вдруг я зевнул во весь рот. Грубая скотина, знаю, но что я мог

сделать? Но мистер Антолини только рассмеялся.

- Ладно! - сказал он, вставая, - Давай стелить тебе постель!

Я пошел за ним к шкафу, он попробовал было достать мне простыни и


одеяла с верхней полки, но ему мешал бокал в руке. Тогда он его допил,

поставил на пол, а уж потом достал все, что надо. Я ему помог дотащить все

это до дивана. Мы вместе стали стелить постель. Нельзя сказать, что он

проявил особую ловкость. Ничего не умел как следует заправить. Но мне было

все равно. Я готов был спать хоть стоя, до того я устал.

- А как твои увлечения?

- Ничего. - Собеседник я был никудышный, но уж очень не хотелось

разговаривать.

- Как поживает Салли? - Он знал Салли Хейс. Я их как-то познакомил.

- Хорошо. Мы с ней виделись сегодня днем. - Черт, мне показалось, что

с тех пор прошло лет двадцать! - Но у нас теперь с ней мало общего.

- Удивительно красивая девочка. А как та, другая? Помнишь, ты

рассказывал, ты с ней познакомился в Мейне...

- А-а, Джейн Галлахер. Она ничего. Я ей, наверно, завтра звякну по

телефону.

Наконец мы постелили постель.

- Располагайся! - говорит мистер Антолини. - Не знаю, куда ты денешь

свои длинные ноги!

- Ничего, я привык к коротким кроватям. Большое вам спасибо, сэр. Вы

с миссис Антолини действительно спасли мне сегодня жизнь!

- Где ванная, ты знаешь. Если что понадобится - позови. Я еще посижу

в кухне. Свет не помешает?

- Нет, что вы! Огромное спасибо!

- Брось! Ну, спокойной ночи, дружище!

- Спокойной ночи, сэр! Огромное спасибо!

Он вышел в кухню, а я пошел в ванную, разделся, умылся. Зубы я не

чистил, потому что не взял с собой зубную щетку. И пижамы у меня не было,

а мистер Антолини забыл мне дать. Я вернулся в гостиную, потушил лампочку

над диваном и забрался под одеяло в одних трусах. Диван был коротковат,

слов нет, но я мог бы спать хоть стоя и глазом бы не моргнул. Секунды две


я лежал, думал о том, что говорил мистер Антолини. Насчет образа мышления,

и все такое. Он очень умный, честное слово. Но глаза у меня сами

закрывались, и я уснул.

Потом случилась одна вещь. По правде говоря, и рассказывать неохота.

Я вдруг проснулся. Не знаю, который был час, но я проснулся. Я

почувствовал что-то у себя на лбу, чью-то руку. Господи, как я испугался!

Оказывается, это была рука мистера Антолини. Он сидел на полу рядом с

диваном и не то пощупал мне лоб, не то погладил по голове. Честное слово,

я подскочил на тысячу метров!

- Что вы делаете?

- Ничего! Просто гляжу на тебя... любуюсь...

- Нет, что вы тут делаете? - говорю я опять. Я совершенно не знал,

что сказать, растерялся, как болван.

- Тише, что ты! Я просто подошел взглянуть...

- Мне все равно пора идти, - говорю. Господи, как я испугался! Я стал

натягивать в темноте брюки, никак не мог попасть, до того я нервничал.

Насмотрелся я в школах всякого, столько мне пришлось видеть этих проклятых

психов, как никому; при мне они совсем распсиховывались.

- Куда тебе пора идти? - спросил мистер Антолини. Он старался

говорить очень спокойно и холодно, но видно было, что он растерялся.

Можете мне поверить.

- Я оставил чемоданы на вокзале. Пожалуй, надо съездить, забрать их.

Там все мои вещи.

- Вещи никуда до утра не убегут. Ложись, пожалуйста, спи. Я тоже

ухожу спать. Не понимаю, что с тобой творится?

- Ничего не творится, просто у меня в чемоданах все вещи и все

деньги. Я сейчас вернусь. Возьму такси и вернусь. - Черт, я чуть себе

башку не свернул в темноте. - Дело в том, что деньги не мои. Они мамины, и

мне надо...

- Не глупи, Холден. Ложись спать. Я тоже ухожу спать. Никуда твои


деньги до утра не денутся...

- Нет, нет, мне надо идти, честное слово.

Я уже почти оделся, только галстука не нашел. Никак не мог вспомнить,

куда я девал этот проклятый галстук. Я надел куртку - уйду без галстука. А

мистер Антолини сел в кресло поодаль и смотрит на меня. Было темно, я его

плохо видел, но чувствовал, как он наблюдает за мной. А сам пьет. Так и не

выпустил из рук свой верный бокал.

- Ты удивительно странный мальчик, очень, очень странный!

- Знаю, - сказал я. Я даже не стал искать галстук. Так и пошел без

него. - До свидания, сэр! - говорю. - И большое спасибо, честное слово!

Он шел за мной до самых дверей, а когда я стал вызывать лифт, он

остановился на пороге. И опять повторил, что я очень, очень странный

мальчик. Да, странный, как бы не так! Он дождался, пока не пришел этот

треклятый лифт. Никогда в жизни я столько не ждал этого лифта, черт бы его

побрал. Целую вечность, клянусь богом!

Я даже не знал, о чем говорить, пока я ждал лифт, а он стоял в

дверях, и я сказал:

- Начну читать хорошие книжки, правда, начну! - Надо же было что-то

сказать. Вообще неловко вышло.

- А ты забирай свои чемоданы и лети обратно сюда! Я оставлю дверь

открытой.

- Большое спасибо! - говорю. - До свидания. - Лифт наконец пришел. Я

закрыл двери, стал спускаться. Господи, как меня трясло! И пот прошиб.

Когда со мной случаются всякие такие пакостные штуки, меня пот прошибает.

А в школе я сталкивался с этими гадостями раз двадцать. С самого детства.

Ненавижу!



<< предыдущая страница   следующая страница >>