girniy.ru 1 2 3 4
А.В.Суворов

ЧУВСТВО ИСТИНЫ




1.

...Маленький я боялся темноты. Наше окно выходило на огороды, где не было уличного освещения. И по ночам в комнате стоял особенно густой и душный мрак.

В углу чернел громоздкий "шифоньер", как мама называла платяной шкаф. На шкафу всегда что-нибудь горбилось. Например, таз с хворостом, который мама пекла для детей. Днём я добирался до этого хвороста, подставив к шкафу табуретку, а на неё - маленькую скамеечку. Ближе к осени рядом с этим тазом могли храниться и арбузы...

Шкаф этот ночью был просто жуток. В густом душном, от страха и пота липком, ночном мраке шкаф представлялся мне трехголовой смертью. Я боялся пошевелиться под одеялом. Очень хотелось выпростать из-под одеяла руки, потому что под одеялом я обливался потом. Но я не смел, уставившись на "смерть" в углу. Я цепенел от страха, и однажды оцепенел так, что утром с трудом шевелился. Где-то к полудню разб~егался, но... не это ли оцепенение имел в виду алма-атинский профессор, предположивший в качестве причины моей слепоты "полиомиелит в сонном виде"? И профессор беспощадно добавил, что если его предположение правильно, я через несколько лет должен и оглохнуть. Мама особенно верила диагнозу того профессора, поскольку предсказание, увы, сбылось... Рыдающую маму профессор пытался утешить тем, что я "умный"...

...В раннем детстве я много плакал. И как-то удивился: ведёт меня мама из детсада домой осенним или зимним вечером, у меня слёзы в глазах стоят, а перед глазами - два ярких-ярких луча. Из каждого глаза по лучу. Лучи уходили вдаль, и там, на грани видимости, сливались. Как стороны шоссе перед машиной (я любил ездить в кабине, рядом с шофёром). Я уже знал, что это просто кажется так, будто стороны дороги смыкаются впереди, а на самом деле они не смыкаются, - ведь машина не останавливается и не упирается в кажущийся тупик. Вот и лучи так же.

...Мы жили в коммунальной квартире на втором этаже. А на первом, в квартире как раз под нашей, жила бабушка-киргизка. Русские дети не давали ей проходу. "Удобства" все были во дворе, постиранные вещи сохли на верёвках, протянутых от дома к сараю, где хранились дрова и уголь (отопление было печное). Выйдет киргизка снять свои простыни, а мелюзга беснуется:


- Киргизка, киргизка!

Старуха иногда злилась, но это лишь раззадоривало маленьких палачей. И она старалась не обращать на них внимания. Соберёт простыни и молча уходит к себе. И без крайней необходимости не высовывается.

Какое-то время я тоже был в этой оголтелой толпе. Теперь-то понимаю, что дети так просят внимания - любого внимания, хотя бы в виде оплеухи! - и нарочитое игнорирование их особенно злит. Но однажды я присмотрелся, как старуха уходит с тазом, в котором сложено бельё... Какая она несчастная, сгорбленная, как медленно идёт... Молча... Изо всех сил - молча... И что-то взорвалось во мне.

- Прекратите! - выкрикнул я мамино слово, бросаясь на детей с кулаками. Драться не умел, но ребята удивлённо разбежались.

А я решил пострадать за участие в глумлении толпы. Пошёл в подъезд и постучался в дверь квартиры киргизки. Она долго не открывала. То есть приоткрывала дверь, видела меня и тут же закрывала опять. Но я был настойчив. Пусть побьёт, думал я. Заработал.

В конце Концов разгневанная киргизка выросла на пороге: мол, ну чего тебе ещё, маленький мучитель?

- Бабушка, простите! Я больше не буду дразниться! - и брызнули слёзы.

Еле успокоила меня киргизка. Пригласила к себе, напоила чаем с вареньем. Там и нашла меня мама через несколько часов... Мне было пять лет. Во всяком случае, не меньше.

...В школе слепых, где я получил начальное образование, я с ровесниками не дружил. Играл один. Бегал взад-вперёд и фантазировал вслух. Ребят это раздражало. Они возмущались, что я "разговариваю сам с собой". Шпионили за мной и били, дабы отучить. Я прятался от них, досконально изучив все закоулки школьного двора.

И ещё эти проклятые пионерские собрания. Ради какой-то ерунды в стенгазете, - кто больше звёздочек получит за "отличную пионерскую работу". Вот уж поистине, заставь дураков Богу молиться - лбы расшибут. Собрания происходили каждый день, с обеда до полдника, в душном классе. А после ужина - опять же каждый вечер - маршировки вокруг квартала под песни. И с пуками в строю под нос.


А мне хотелось книжку почитать. Я прятался с книжкой в кустах. Когда стали там находить - в подвале под лестницей, где ворохами лежала исписанная точками толстая бумага. Там тоже меня выследили. Выслеживали - и били.

Я не совсем слеп. Светоощущение есть. И вот наплачешься, присядешь где-нибудь в школьном дворе на скамеечке, лицом к закату. А вдоль школьного забора были высажены высокие деревья, которые виделись мне рядом пирамидок, что ли. Если правильно помню, это были пирамидальные тополя. Слева - здание школы, побеленное.

И тут начинало твориться что-то непонятное. В закате, в тополях, сквозь побелку школьных стен, сквозь светлую пыль на асфальте дорожки - проступало... что-то зловещее, так и хочется сказать - красное, хотя цвета я никогда не различал. Кровавое. Мир обливался кровью. Он всегда был облит кровью, но особенно это было заметно вечером. В часы заката.

До меня облитому кровью миру не было никакого дела. Я чувствовал себя бесконечно чужим и одиноким. Во всём проступало - равнодушие замученной жертвы, сразу после пытки, в бреду. Та самая кровь. Особенно - в пробегающих мимо и сидящих рядом ребятах.

...Окна спальни в школе-интернате для слепых выходили на неосвещённую часть двора. На дорожку позади общежития, в конце которой были умывальники - ну, водопроводная труба с дырочками, а из дырочек била ледяная вода. Мы там умывались в тёплое время осени и весны. За дорожкой был арык, по которому сбегала вода от умывальника. А за арыком - довольно крутой подъём, поросший травой. Подъём был до самого глухого школьного забора. Деревянного в этом месте, тёмного и высокого. В арыке весной я пускал бумажные кораблики...

И вот по ночам с этой глухой части школьного двора, на которую выходили окна спальни, стал доноситься не то гул, не то вой. Низкий-низкий. Наверное, за порогом слышимости. Инфра-звук какой-то. Гул-вой был непрерывным, монотонным, и бесконечно далёким. То есть я чувствовал, что гул-вой этот достигает меня из невообразимых глубин вселенной, вот уж буквально - из бесконечной дали. Вернее, конец у этой дали был - я, приёмник звука. А где источник? Откуда этот звук? Бесконечно далеко...


Или я - вовсе не приёмник, а источник? Тогда понятно, почему звук уходит в бесконечность. И понятно, почему его больше никто не слышит. Но почему он такой низкий? Что это?..

Я глох.

...Обниматься с деревьями мешали. А мне это занятие нравилось.

Везёт меня мама из школы слепых домой. Автобусы ходят редко. Ждать на остановке скучно. Да ведь город южный - столица Кыргызстана, Фрунзе (теперь Бишкек). Вдоль всех магистралей в четыре ряда высажены деревья. По обе стороны тротуаров, отделённых от мостовой арыками. Отойдёшь на остановке чуть в сторону, обхватишь руками ствол ближайшего дерева... Что-то в меня из этого ствола течёт, непонятное, но явственное и очень приятное... Но люди на остановке начинают волноваться. Что с мальчиком? Он плачет? Кто его обидел? И мама просила не обниматься с деревьями. Не привлекать внимание. Предлагала обниматься лучше с ней. Это тоже хорошо, но и с деревьями хорошо.

...Мне где-то одиннадцать - двенадцать. Странно! Я весь изнутри какой-то светящийся. Ни пятнышка, сплошной свет. Яркий, но не ослепительный, мягкий. Свалял дурака - спросил у дуры-учительницы. Она упрекнула в нескромности. Ехидно так, обидно смеялась. Это уже в Загорском детдоме.

Начал глушить в себе свет. Увы, преуспел, на какое-то время погасил полностью. В зрелом возрасте стоило огромных усилий разжечь его снова. Но такой чистоты и яркости так и не добился. Свет есть, но мутный, загрязнённый. Жалко... О некоторых ощущениях лучше никому не рассказывать. По крайней мере, до тех пор, пока не научишься их сознательно защищать.

2.

...С человеком, который признался мне в своих экстрасенсорных способностях, я впервые встретился в июне 1983 года. Это была Галина Борисовна Можаева, врач-психотерапевт по профессии. Инвалид "второй" группы, хотя по её болезням следовало дать первую. Но тогда она лишилась бы работы. К моменту нашего знакомства Галя перенесла девять клинических смертей. Сколько раз лежала в реанимации - не счесть. Экстрасенсорные способности обнаружила в себе после третьей клинической смерти. Умерла она в 1985 году, 9 февраля. Я оплакал её в небольшом цикле стихотворений.


Галя видела Ауру. Я ей поверил. Как раз в альманахе для слепых "Современная художественная литература" печатали сидоровские "Семь дней в Гималаях". Про Рерихов, Шамбалу и ауру. Про последнюю было сказано, что её существование подтверждено экспериментально. Она обнаружена какими-то чувствительными электрофизиологическими приборами. Так что я Гале тем более поверил. И до самой её смерти любимой темой разговоров с ней были расспросы об ауре. Кто как выглядит, как связаны с минутными состояниями и постоянными чертами личности цвета ауры. Про себя узнал, например, что в моей ауре преобладают зелёный и голубой. В момент общения с детьми появляются золотые искры. Когда "идут" стихи (самый момент стихотворчества), или пишу что-то другое, в моей ауре много интенсивно-фиолетового. Когда усталый - серый. Когда неуправляемо злой - чёрный.

Чистый зелёный - по словам Гали - это цвет мощного интеллекта, цвет научного, рационального склада ума. Голубой и фиолетовый - духовность, однако разная. Голубой - это доброта, а фиолетовый - творчество. Золото - гармония.

В маминой ауре преобладал серебристый цвет - жертвенность. Одного нашего общего друга с блестящей, переливающейся аурой, так что и не поймёшь, какого она цвета, - Галя назвала факиром. Он всё время играет разные роли, но предельно закрыт, даже, может быть, от себя самого.

Аура есть у всех физических тел. У живых она меняется, отражая состояния этих тел. У неживых - например, у камней, - постоянная. С детства наслушавшись рассказов о змеях и панически - невротически! - боясь их, я не мог не спросить у Гали и об аурах этих тварей. Выяснилось, что гадюка - красно-синяя, а кобра - красно-золотая. Красный цвет галя истолковывала как цвет агрессивности. Синий - сдерживание отрицательных эмоций. Я долго смеялся: один наш общий знакомый оказался красно-синим, как гадюка. Но когда он вообразил себя борцом за правду, - собирал подписи под одной кляузной бумагой, - он был золотым.

Потом я помог осознать экстрасенсорные способности другой своей подруге, которая тоже видит ауру и рассказала про меня, про маму и других общих знакомых то же самое, что и Галя. А ещё позже я прочитал, какой цвет какой черте личности соответствует, в книге "Ты вечен" Тыюзди Лобсанга Рампы. Там об этом подробнее, чем мне рассказывала Галя и чем я запомнил, но галина информация и тут подтвердилась полностью.


...В 1988 году Джуна Давиташвили предложила полечить меня методом "неконтактного массажа", как она это называла. Я согласился, - мне тоже было интересно потрогать это всё руками, - и посещал её примерно полгода почти каждый день, исключая время работы в пионерском лагере с детьми. Я вёл подробный дневник своих ощущений и размышлений по их поводу. Научился чувствовать, кто насколько горячий или прохладный, чья энергетика мне приятна, а чья не очень, а от чьей хочется улепётывать сломя голову. Это было ещё очень приблизительно, однако своим ощущениям я верил, пытаясь тут же подвести под них научную базу с помощью весьма скудных своих познаний в физике. Я признал, что тут что-то есть, полностью отбросив, как ненаучные, все ходячие попытки объяснить, интерпретировать это что-то.

Эффективность метода "неконтактного массажа" я оценил не выше, но и не ниже эффективности традиционных методов поддержки здоровья. Такой же эффект я получал от обычных курсов уколов, которые проходил раз в полгода. "Неконтактный массаж" предъявляет более высокие требования: надо менять весь образ жизни, высыпаться до упора, побольше гулять, соблюдать некую диету... А когда же работать, то есть, собственно, жить?

- Зачем вы так много работаете? - спросила меня Джуна.

- А вы?

- Я раб человека!

- Я тоже.

На самом деле ничьим "рабом" я себя никогда не считал, даже Божьим, но в смысле служения людям, нужности им - воспользовался термином Джуны, чтобы она меня поняла.

В общем, я предпочёл лечиться традиционными методами. Оно проще, а эффект тот же. Я не хотел жить, чтобы лечиться. Я хотел лечиться, чтобы жить.

...Экстрасенсы говорят, что они видят ауру в цвете и часто в чёткой геометрической оформленности, - всевозможные геометрические фигуры (треугольники, квадраты, окружности, эллипсы, звёзды...) и даже комбинации цифр. Всё это что-то символизирует. И в символику эту они свято верят, настаивая, что она подтверждается их личным опытом экстрасенсорного восприятия.


У меня ощущения куда более неопределённые. Люди всегда представлялись либо светлыми, либо тёмными, - но по-разному светлыми и тёмными. Дети обычно светятся и напоминают светильники в метро, по бокам эскалаторов. Не шары на железных ножках, а стеклянные цилиндры, более узкие посередине и расширяющиеся книзу и кверху. Я ухитрился эти светильники ощупать, спускаясь или поднимаясь по эскалатору. Свет вижу. Когда он приближается, протягиваю руку и, ко всеобщей панике, мгновенно касаюсь источника света. К одному прикоснусь вверху, к другому посередине, к третьему у основания. А в целом получается такой образ, как если бы у меня была возможность ощупать светильник, стоя возле него.

Большинство взрослых - по-разному тёмные. В этой затменности различается и усталость, и агрессивность, и разочарование в жизни, и проблемы со здоровьем... Эвальд Васильевич Ильенков воспринимался обугленным, прогоревшим - выгоревшим - изнутри. А вот его тексты - одни из самых светящихся, какие только мне приходилось читать. Такое впечатление, что весь свой свет Эвальд Васильевич отдал своим книгам и статьям. Сам он погас, ушёл из жизни, а в книгах его свет живёт, как свет деревьев Валинора в Сильмарилях (это сравнение понятно тем, кто читал "Сильмариллион" Толкиена).

Не всем удаётся передать свой свет своим творениям. Бывает, что человек обычно светится - такой жизнерадостный, искрящийся юмором, - а в текстах он себя, такого хорошего, словно стесняется. Тщательно прячет. Тексты сухие, дающие, может быть, информацию, но не затрагивающие эмоций. Поражены болезнью, которую Корней Чуковский назвал "канцеляритом". Общаться с человеком - одно удовольствие, а читать его - мука. Увы, таково огромное большинство научных текстов, особенно советских авторов.

И я предпочитал изучать детскую психологию по художественной литературе для детей и о детях. По "Педагогической поэме" Макаренко (Эвальд Васильевич Ильенков в разговоре со мной назвал её "великой книгой"), по Аркадию Гайдару (в детстве не любил - неинтересно было читать о самом себе, - а в зрелом возрасте с наслаждением наблюдал за ребятишками глазами автора). Главным же авторитетом в области психологии младших школьников и подростков со студенческих лет стал для меня Владислав Петрович Крапивин. Удивительно целомудренная, добрая проза. Я выискиваю его героев в жизни, и знаю лично немало и Максимов Рыбкиных, и Джонни Воробьёвых, и самолётов по имени Серёжка... Все они - мои любимцы.


Я ведь не могу наблюдать за детской жизнью со стороны, поскольку не вижу, что дети делают, и не слышу, что говорят. Классики детской литературы выручают меня в этом отношении.

...Мне знакомо и описанное в литературе явление подключённости к наиболее близким людям на расстоянии. Беспокоясь о больной маме, я постоянно прислушивался, как там она - светится ровным ярким мягким светом или вдруг тускнеет, а то и гаснет. Я прислушивался к этому из соседней комнаты - и из поездок, например в детские лагеря. И пугался, если свет вдруг мерк. Обычно при этом оказывалось, что мамино состояние ухудшилось, что ей требуется моя помощь, или она в свою очередь за меня переживает...



следующая страница >>