girniy.ru 1 2 3


Институт языкознания РАН

Кафедра истории и философии науки

Институт языкознания РАН


РЕФЕРАТ

по истории и философии науки

ПРОБЛЕМА ИДЕНТИФИКАЦИИ И РЕПРЕЗЕНТАЦИИ СУБЪЕКТА

В ФИЛОСОФИИ И ЛИНГВИСТИКЕ ХХ ВЕКА:

РАЗВИТИЕ ГЕНДЕРНОГО ПОДХОДА

Специальность

(10.02.19 – теория языка)

Выполнил:

Зборовская Татьяна Владимировна, аспирант

Проверил:

Научный руководитель:

Тарасов Е.Ф., доктор филологических наук

Руководитель семинара:

Киселева М. С., доктор философских наук

Москва


2012


Содержание


Введение……………………………………………………………………………...3

§1. Субъект и желание Другого. Концепции Зигмунда Фрейда, Александра Кожева, Жака Лакана………………………………………………………………..5

§2. О понятии перформативного…………………………………………………..16

§3. Перформативность и гендерная идентичность субъекта…………………….19

§4. Субъект и идентичность в языке. Перформативный подход в языковой репрезентации....……………………………………………………………………28

Заключение………………………………………………………………………….33

Список литературы………………….……………………………………………...35

Введение

На протяжении последних более чем ста лет медицинские и социологические исследования были во многом посвящены вопросу о биологической детерминированности и однозначности половой идентификации человека. Исследование таких феноменов, как интер- и транссексуальность, в частности, позволило определить, что гендерная идентичность человека не является детерминированной его анатомо-биологическим строением и может варьироваться в течение жизни, имея ядерные и краевые формы проявления. В философии ХХ века параллельно с этим оформилось несколько направлений (психоанализ, структурный и символический фундаментализм, феминизм, пост-феминизм, гендерная теория и др.), которые пытались установить взаимосвязь между идентичностью человека, его субъектностью и социализацией. Значительную роль в этом сыграла формулировка теории речевых актов, осуществленная Дж. Остином, и её дальнейшее развитие, придавшее особое значение речевому поведению как форме деятельности, воздействия на реальность. Таким образом, философия человека развивается в тесной связи с философией языка.



Объектом нашего исследования является психолингвистический анализ механизмов гендерной репрезентации в языке в случаях гендерной идентификации, выходящей за пределы традиционной для многих обществ биологически детерминированной дихотомии «мужского» и «женского». Предметом исследования становится развитие философского знания в двадцатом веке, с помощью которого становится возможным определить психологические механизмы идентификации и репрезентации субъекта в целом, и то, как данные концепции восприняла лингвистика.


В данном реферате мы преследуем цель проследить эволюцию представлений о субъекте, его идентификации и репрезентации в философии и лингвистике ХХ века. Задачей исследования является обозначить в её рамках появление и развитие гендерно-маркированной, а затем и гендерной идентичности субъекта и её реализации. Для этого нам представляется необходимым вначале проследить развитие философской мысли в области психоанализа, затем сосредоточить внимание на социолингвистической и философско-социальной сторонах проблемы, и в конце отразить влияние философии и социологии на теорию языка и лингвистические исследования.

§ 1. Субъект и желание Другого. Концепции Зигмунда Фрейда, Александра Кожева, Жака Лакана

В контексте рассмотрения гендерной идентичности субъекта – как в функции самоидентификации, так и в осмыслении и репрезентации – мы считаем необходимым отталкиваться от того, что субъект, постулируя, что ему присуща некая гендерная идентичность, рассчитывает на то, чтобы социум, в котором он существует, воспринимал его сообразно данной идентичности. Философское обоснование этого нетрудно найти в теории желания как желания Другого, основы которой заложили в ХХ веке Зигмунд Фрейд (в разработке природы желания и определения его роли в эволюции личности) и Александр Кожев (в своем прочтении Гегеля, изложенном им в лекциях 1933-1939 гг.). Впоследствии обе эти точки зрения синтезирует в своей теории желания Жак Лакан, которую и можно считать отражающей вышеуказанное намерение субъекта осознавать себя и существовать в социальном окружении сообразно своей идентичности. В обосновании этого мы будем опираться на курс лекций профессора Мигеля де Бестеги (Университет Уорвик, Великобритания) «Тема желания: от Кожева до Левинаса», прочитанный с 13 по 22 марта 2012г. в Институте философии РАН, а именно – на лекции «Двойная теория желания Фрейда (желание (Wunsch) и инстинкт (Trieb))» и «Теория Лакана об отсутствующем объекте».

Данное утверждение повторяет положение теории гендерно-маркированной субъективности Фрейда о том, что гендерные различия не являются свойством личности, присущим ей изначально, а формируются в ходе развития личности на стадии возникновения Эдипова комплекса. Это отражает медицинские исследования природы полового диморфизма, интер- и транссексуальности, из которых следует, что не всегда самоидентификация однозначна и не всегда она соответствует биологической природе человека; таким образом, нельзя утверждать, что саимоидентификация диктуется биологией. Вслед за Фрейдом теорию гендерной субъективности в рамках общей теории субъективности (теории о субъекте как о «дивиде», т.е. множественном, лишенном единства субъекте) развивает Лакан, «обратив внимание на: а) лингвистические аспекты структуры бессознательного, б) показатели воображаемого в структуре субъективности. Соответственно индивид для него – это не анатомический/биологический гендерно-маркированный субъект Фрейда, а «говорящий субъект», проживающий жизнь на символическом уровне функционирования языка, социальных процессов и институтов»1 (курсив автора). В качестве поворотного момента в осознании своего «я» как гендерной структуры Лакан называет «стадию зеркала», когда, видя свое отражение в зеркале, ребенок, до того не имевший самоидентификации и представлявший себя как единое с матерью существо, осознает самостоятельность своего существования. Поскольку в данном случае субъект познания одновременно является и объектом познания, то, обращаясь к гегелевской терминологии, Лакан приходит к выводу, что субъект, полагая Я и полагая не-Я, объединяет внутри себя и то, и другое и, как следствие, не может обладать целостностью. В переносе на дихотомическое представление о гендерной идентичности это означает, что в субъекте, какой бы идентичностью он не обладал, изначально заложены и мужское, и женское. Исходя из символического понимания Фрейда и, в частности, символического понимания Эдипова комплекса, Лакан и гендерную идентичность соответственно рассматривает как символическую структуру, где самоидентификация осуществляется через апелляцию к символическим атрибутам пола.



Согласно де Бестеги, Александр Кожев в своем прочтении Гегеля («Введение в чтение Гегеля. Лекции по «Феноменологии духа» Гегеля», 1939) определял желание как удовлетворение, формирующееся, с одной стороны, на основании нехватки субъекта или объекта и с другой стороны – ввиду утраты самобытности, или же самоощущения, или самосознания как личности. Таким образом, подобное желание есть экзистенциальный тупик, поскольку истинное удовлетворение способен познать только Раб: окончательной целью – высшим счастьем, удовлетворением желания – понимается не «естественное состояние», как у Гегеля, а проекция «желания Другого», т.е. признания себя со стороны Другого.


Лакан в своей теории желания сочетает кожевское противопоставление «Хозяин-Раб» и психоанализ Фрейда. Он считает, что в основе желания лежит отношение неэротической любви (agape) и на основании этого выстраивает этику отношения с Другим. В понятии Другого заключен абсолют, т.е. Другой абсолютно отдален от Эго (психического аппарата, сознания индивида). Желание у Лакана объединяет в себе два различных понятия, введенных Фрейдом: это желание (Wunsch) и влечение (Trieb).

Согласно теории ошибочных действий и теории сублимации Фрейда, желание (Wunsch) – это бессознательный акт, т.к. определить его нельзя: если имеется желание, значит, нечто препятствует его выражению или реализации в том виде, в котором оно видится желающему. Следовательно, оно должно находить иное, косвенное проявление: так возникают сны, фантазмы, неврозы, психозы. В его переписке с Вильгельмом Флиссом 1895-1896 годов, часть которой получила название «Очерка психологии» («Entwurf einer Psychologie»)2, показано, что теория желания (Wunsch) неотделима от теории удовлетворения желания (Wunschbefriedigung), т.к. любое желание представляет собой стремление к удовлетворению. Отсюда возникает вопрос, каким образом можно удовлетворить желание и одна ли форма удовлетворения существует. Фрейд описывает две формы удовлетворения желания: первичную и вторичную (производную), которые тесно связаны со стадиями развития личности. Первичная форма удовлетворения желания представляет собой «принцип удовольствия». Здесь происходит поиск непосредственного удовлетворения желания – именно поэтому она считается первичной, т.к. первой возникает хронологически (к примеру, состояние полного удовлетворения у младенца) и логически (эталоном искомого удовлетворения желания является след в памяти, оставленный состоянием удовлетворения). В реальности младенца существует полный баланс между потребностями и их удовлетворением, психическое напряжение равно нулю (точно так же и в состоянии смерти, где нет различия между субъектом и объектом). В подобном состоянии нет места желанию; появление его станет точкой отсчета, т.к. состояние баланса быстро утрачивается, картина мира переворачивается: начиная с простых физиологических потребностей, в жизнь прорывается реальность, вызывая соматические реакции (беспокойство, плач и т.п.). Последующее удовлетворение желания создает ощущение того, что весь мир создан для удовлетворения желания; тем самым складывается иллюзорная картина мира, порождающая затем капризы, злость и т.д. У взрослого человека такая картина мира обычно складывается во снах, фантазмах или создает галлюцинацию – желание, отстоящее от реальности и находящее удовлетворение в абстракции. Вторичная форма удовлетворения (Un-Lust, т.е. «не-удовольствие») представляет собой «принцип реальности», иначе – принцип наказания, так как реальность не предполагает удовольствия. Поиск её начинается тогда, когда ребенок понимает, что его желания не могут удовлетворяться мгновенно, и отказывается от галлюцинации.



Лакан, проводя параллели с Гегелем, считает первичную форму удовлетворения желания принципом удовлетворения самосознания желающего. В интерпретации Кожева, сознание Раба формирует картину мира и таким образом пытается изменить мир. Когда галлюцинация превращается в работу, сознание Раба становится сознанием Хозяина. Таким образом осуществляется переход от бессознательного к сознательному, от галлюцинации к реальности. Это не означает отказ от желания, так как сны и фантазмы продолжают играть роль первичного удовлетворения, но когда желание уже не позволяет желающему существовать в реальности, принимать желаемое, то начинаются проблемы и/или психозы.


Фрейд не утверждает, что необходимо отказаться от желания, но считает, что его необходимо контролировать, т.к. в психике человека идет борьба противоположностей, провоцирующая неврозы и психозы. Лакан же в своей теории далее развивает диалектику желания и его удовлетворения. Если смотреть на эти процессы с позиций Гегеля, то диалектического решения проблемы удовлетворения желания не существует – в ходе этой борьбы создается человеческая культура. Лакан предлагает в качестве решения признание "символической реальности" – не подлинной и не воображаемой; таким образом, решением будет галлюцинация. Он сопоставляет препятствие (Hemmung) у Гегеля и понимание Фрейда реальности как препятствия, т.е. негативного поля, в котором в ходе постоянной борьбы и возможно стремление к компромиссу, заключающемуся в том, чтобы не поддаться желанию и в то же время не отказаться от него. Таким образом человек оказывается на грани между реальностью и препятствием, которые и формируют границу его идентичности.

На другую ипостась желания, влечение (Trieb), у Фрейда можно обнаружить две точки зрения: в работах до 1920 года – и после того, как в 1920 году выходит его труд «По ту сторону принципа удовольствия». В работах 1910-1912гг. он различает подсознательные влечения Я (Ich-Triebe), влечения к самосохранению (Selbsterhaltungstriebe) и неосознанные сексуальные влечения (Sexualtriebe), которые в большей степени соответствуют тому, что под желанием понимает Лакан. Соответственно, влечения к самосохранению противопоставляются сексуальным влечениям, что можно обнаружить в работе Фрейда «Три очерка по теории сексуальности» (1905)3, однако окончательно это было сформулировано в 1910г. в статье «Психогенное нарушение зрения в психоаналитическом восприятии» («Die psychogene Sehstörung in psychoanalytischer Auffassung»)4. В ней противополагаются потребность в сексуальном удовлетворении как потребность организма (Bedürfnis) наряду с такими соматическими потребностями, как питание, зрение, движение и пр., и влечения к самосохранению как неосознанное желание. После 1920 года им противопоставляются влечения жизни и влечения смерти. Изучая компульсивный невроз, садизм и мазохизм, Фрейд приходит к выводу, что ранее он заблуждался в том, что жизнь (неосознанно) стремится к сексуальному удовлетворению, и признает, что жизнь сосредоточена вокруг влечения, стремящегося к смерти, самоуничтожению, саморазрушению, отказу от жизни, поскольку считает, что тенденция к смерти заложена в живом организме изначально и стремление к ней свойственно ему также изначально. Таким образом, в его понимании желание, происходя из влечения к самосохранению, поначалу борется со смертью, в том числе посредством сексуальных влечений, но в итоге всё так или иначе заканчивается смертью (как возвратом к нулевой степени напряжения, нулевому уровню разницы потенциалов). В противовес этому Фрейд вводит понятие «нирваны», позаимствованное им в буддистской метафизике Шопенгауэра, как понятие об абсолютном удовольствии. Вследствие этого Фрейд признает, что желание бывает не только сексуальным, но и желанием смерти, или саморазрушения, избежать которого можно не временным удовлетворением, а только посредством полного устранения страдания, вызывающего желание, т.е. смертью.



Лакан проводит границу между эротическим желанием и желанием обладания (как желанием разрушения, т.е. неосознанного стремления к смерти) и приходит к выводу, что желание как стремление к чистому обладанию ведет в тупик – на основании того, что подлинное желание должно реализовываться в негативной реальности. В таком случае Раб реализует его, отказываясь от собственной чистоты. Однако поскольку Фрейд выявляет стремление к смерти – к негативной реальности за гранью негативной реальности, Лакан считает, что как желание признания это – сексуальное желание, которое превращает Раба в Хозяина, разрушающего мир в целях самоудовлетворения. Таким образом Лакан показывает, что стремление к разрушению Другого и стремление к разрушению себя неразрывно связаны, и называет это «историей любви». Это вполне укладывается в рамки определения, данного Кожевым, о том, что «любое желание – это желание желания Другого, обращенного на меня», и фрейдовской гипотезы о том, что любовь неразрывно связана с ненавистью, однако расходится с определением Другого у Фрейда как фигуры всегда вторичной и враждебной (сопротивляющейся).

Диалектика желания Лакана идентифицирует субъект желания с самим желанием: в его понимании быть субъектом, т.е. быть человеком, - это быть субъектом желания. Желание он понимает как бессознательное стремление и, следовательно, считает, что оно осуществляет начальное структурирование всего мира5. Поскольку данное определение бессознательного желания подразумевает присущую ему динамику, то понимание структуры желания позволяет понять и человека как такового; однако поскольку желание бессознательно, его диалектику нельзя уподоблять гегелевской диалектике. Но при этом определение желания как «желания Другого» Лакан перенимает у Кожева. Во второй книге «Семинаров» («Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа») он отмечает, что «субъект познает себя не в осознании желания», так как за гранью его существует нечто иное, и поскольку факт признания осуществляется не на сознательном, а на бессознательном уровне, Лакан пытается дать определение тому, что может быть «иным»6. Это заставляет его вновь обратиться к прочтению «Феноменологии духа» и перенять оттуда следующую модель: если Другой представляет собой alter ego, Другой – это проекция собственного Я, и Другой – нечто противополагаемое Я, то Я в желании Другого желает самое себя. Так как Другой – лишь отражение Я, отражение моего желания, то желание Другого есть желание того, чтобы Другой признал моё желание. С точки зрения психосексуальной эволюции личности, показанной у Фрейда, это будет выглядеть следующим образом: желание, которое требует признания того, что существует [в желающем] изначально, представляет собой нарциссический процесс идентификации, и удовлетворение от подобной самоидентификации вытекает из заложенной в человеке склонности к нарциссизму. Такое желание в итоге стремится к тому, чтобы стерлось различие между Я и Другим. Вполне естественно, что при этом Лакан рассматривает желание Другого и с иной стороны: желание Другого может быть желанием непохожего, желанием того, чем Я не обладает, или же желанием того, чем Я не является, с тем, чтобы нечто присущее Другому стал частью внутренней структуры Я. Здесь желание Другого можно интерпретировать как стремление к иным формам, стремление понять нечто Иное, с чем Я находится в постоянной связи, однако которое для Я является недоступным. Подобное желание, по Лакану, структурирует культурную реальность человека и всегда является состоянием потенциальной возможности, состоянием, обуславливающим существование субъекта (впоследствии в четвертой книге «Семинаров» он будет говорить о том, что условием желания и является отсутствующий объект, и субъект существует, т.е. осознает себя субъектом желания, лишь обращаясь к этой нехватке7).


Положение теории гендерно-маркированной субъективности Фрейда о том, что гендерные различия не являются свойством личности, присущим ей изначально, а формируются в ходе развития личности на стадии возникновения Эдипова комплекса. Это отражает медицинские исследования природы полового диморфизма, интер- и транссексуальности, из которых следует, что не всегда самоидентификация однозначна и не всегда она соответствует биологической природе человека; таким образом, нельзя утверждать, что саимоидентификация диктуется биологией. Вслед за Фрейдом теорию гендерной субъективности в рамках общей теории субъективности (теории о субъекте как о «дивиде», т.е. множественном, лишенном единства субъекте) развивает Лакан, «обратив внимание на: а) лингвистические аспекты структуры бессознательного, б) показатели воображаемого в структуре субъективности. Соответственно индивид для него – это не анатомический/биологический гендерно-маркированный субъект Фрейда, а «говорящий субъект», проживающий жизнь на символическом уровне функционирования языка, социальных процессов и институтов»8 (курсив автора). В качестве поворотного момента в осознании своего «я» как гендерной структуры Лакан называет «стадию зеркала», когда, видя свое отражение в зеркале, ребенок, до того не имевший самоидентификации и представлявший себя как единое с матерью существо, осознает самостоятельность своего существования. Поскольку в данном случае субъект познания одновременно является и объектом познания, то, обращаясь к гегелевской терминологии, Лакан приходит к выводу, что субъект, полагая Я и полагая не-Я, объединяет внутри себя и то, и другое и, как следствие, не может обладать целостностью. В переносе на дихотомическое представление о гендерной идентичности это означает, что в субъекте, какой бы идентичностью он не обладал, изначально заложены и мужское, и женское.9 Исходя из символического понимания Фрейда и, в частности, символического понимания Эдипова комплекса, Лакан и гендерную идентичность соответственно рассматривает как символическую структуру, где самоидентификация осуществляется через апелляцию к символическим атрибутам пола.


Рассмотрение гендерной (само)идентификации субъекта предполагает как применение теории гендерной самоидентификации, так и теории желания. Впоследствии Джудит Батлер будет утверждать, что гендерная идентификация, поскольку она не является присущей субъекту изначально, формируется в результате различных гендерных практик. Оба означенных выше взгляда Лакана на желание как желания Другого не являются взаимоисключающими, а, напротив, логически дополняют друг друга, в особенности в ситуациях, когда субъекту необходимо постулировать свою (само)идентификацию в глазах общества – конкретного или абстрактного Другого. На наш взгляд, совмещение этих взглядов позволяет снять вопрос о том, что является первичным – идентичность или её реализация, поскольку допускает, что в своем стремлении выражать гендерную идентичность в гендерных практиках субъект не только стремится к тому, чтобы его идентичность была признана Другим, но и в процессе интеракции – в частности, коммуникации, – не существующей иначе, как в желании Другого, обретает иные, новые формы выражения, т.е. стремится к недоступной до интеракции форме признания собственной идентичности Другим и, соответственно, определенного рода нарциссической самоидентификации, которая должна совпасть с идентификацией уже существующей, стереть различие между самовосприятием и восприятием Я со стороны Другого. С медицинской точки зрения неоднозначность процесса обретения гендерной идентичности отражена в понятиях ядерной и краевой самоидентификации, где ядерная самоидентификация обозначает твердое раннее самоосознание, что можно сопоставить со «стадией зеркала», а краевая самоидентификация соответствует процессу формирования идентичности в ходе интеракции с Другим на протяжении всей жизни как процессу с заложенными в нем потенциально новыми формами осознания себя. В данной связи неизбежно рассмотрение перформативного аспекта субъективности как компромисса, позволяющего описывать гендерную идентичность субъекта и её реализацию вне зависимости от способа её становления. Особую важность этот аспект приобретает в процессе коммуникации – формой интеракции с Другим, которая, как правило, сопровождает субъекта на протяжении всей жизни.



§ 2. О понятии перформативного


Понятие перформативного вводит в 1955г. в своих гарвардских лекциях под общим заглавием «Как совершать действия при помощи слов» основоположник теории речевых актов Джон Лэнгшо Остин. Данный термин был создан им в целях описания высказываний, в которых не только содержится констатация факта, но и путем произнесения которых уже само по себе производится некоторое действие. То, что тем самым Остин официально закрепил за речью способность совершать действие, способствовало тому, что данное понятие укоренилось не только в философии языка, но и в более широком философском контексте.

Теория речевых актов является одним из направлений аналитической философии Остина. Её суть сводится к тому, что при употреблении определенных глаголов в первом лице высказывание утрачивает значение истинности или ложности и вместо этого само переходит в разряд действий – в данном случае, действий, совершаемых при помощи речи (к примеру: «Объявляю Вас мужем и женой», «Приветствую Вас, господин профессор», «Клянусь хранить молчание», «Умоляем Вас», «Настаиваю на этом» и пр.). Подобные глаголы Остин называет перформативными (англ. «performance» — действие, поступок, исполнение), а высказывания, их содержащие – речевыми актами. Выявление категории речевых актов входит в противоречие с традиционными позитивистскими представлениями о языке, согласно которым задача языка заключается в том, чтобы описывать реальность, а не создавать её. Согласно же теории речевых актов, язык является не проекцией реальности, а непосредственной её частью. Отметим, что Остин не первым сообщает о таком соотношении языка и реальности: немногим раньше него к такому же выводу приходит и Людвиг Виттгенштейн, путем погружения в изучение народного языка отказавшийся от своей первоначальной позиции рассмотрения языка как проекции фактов («Логико-философский трактат», 1921)10 и приходит к тому, что язык не является констатацией фактов, а целиком состоит из т.н. «языковых игр», которые при этом являются «формой жизни» («Философские исследования», 1953)11. Сходные наблюдения делались Дэвидом Юмом и Эмилем Бенвенистом.



В противовес критериям истинности и ложности высказывания Остин вводит критерии успешности и неуспешности (т.е. в действительности ли наше языковое поведение было способно изменить реальность).


Впоследствии Остин сам нивелирует строгое различие между констативным и перформативным высказыванием тем, что вводит разделение констативных высказываний на локутивные, иллокутивные и перлокутивные акты – собственно высказывание, роль высказывания и следствие высказывания, что позволяет так или иначе определять степень воздействия на реальность и констативных речевых актов. Но этим же самым он стремится указать и на то, что «именно перформативное запускает некий механизм, «который в итоге дестабилизирует дихотомию понятийной схемы в целом»12.


Дальнейшее развитие теория речевых актов получает у Джона Роджерса Сёрля, который утверждает, что речевой акт может быть не только прямым, но и косвенным – своеобразным эвфемизмом. Но в то же время действие, скрытое за подобным актом, в большей или меньшей степени очевидно и так же призвано произвести эффект, как и прямой речевой акт (ср.: «Немедленно уходите!», «Было бы лучше, если бы ты перестал спорить», «Стоит ли Вам здесь оставаться?», «Могу ли я пригласить вас на танец?»).

Позднее на основании этого Джон Роберт Росс и Анна Вежбицка сформулировали т.н. перформативную гипотезу, согласно которой, язык целиком состоит из речевых актов, поскольку все глаголы обладают потенциальной перформативностью (к примеру, я считаю, что собеседнику необходимо знать о том, что наш общий знакомый Х – обманщик, и сообщаю: «Х лжёт»; следствием этого в случае успешности данного речевого акта будет то, что собеседник прекратит общение с Х). Следовательно, использование языка должно создавать свою особую, своего рода «виртуальную» реальность, и язык в таком случае полностью утрачивает функцию фактологического отражения действительности. Однако ограничить подобные выводы можно, вспомнив выводы Зено Вендлера о том, что всё же существуют глаголы, которые не могут выступать в качестве перформативных (в частности, «лгать»)13.



Описываемая в данных теориях дихотомия констатирующего и перформативного не только не оспаривает, но и, наоборот, подчеркивает способность перформативного ставить под сомнение дихотомические оппозиции вообще и, как следствие, находить новое возможное разрешение этих оппозиций. За счет подобной функции понятие перформативности было успешно заимствовано политической и культурной философией и рассмотрено в качестве одного из ключевых свойств субъекта в приложении к его идентичности – и, среди прочего, гендерной идентичности.



следующая страница >>